Игорь Пронин

Стать Богом

ПРОЛОГ или четыре нелегких разговора, и что из этого вышло

1

Париж, февраль 1798 года

В кабинете всесильного Поля Барраса уже не раз решалась судьба Франции. Иногда будущее Республики определялось во время тихих разговоров, иногда — бурных споров, но чаще всего лишь одинокими размышлениями хозяина. Баррас терпеть не мог демократии ни в каком виде, хотя сам себе немного стеснялся в этом признаться. Когда-то революция захватила его, но прошли годы... Власть меняет людей. Баррасу стал противен шумный, непослушный Конвент. Даже созданная Директория, в которой он естественным образом стал лидером, теперь уже не казалась удобным орудием управления. И ладно бы еще Директория! Угроза военного переворота, висевшая над Республикой, а значит, и над Баррасом, с первого дня, опять вышла на первый план.

«Чертов выскочка! — думал Баррас, мелкими глотками потягивая коньяк. — И без него хватало головной боли со стороны наших горе-генералов, которые только и умеют, что воровать да губить солдат. Но этого оказалось мало! Пришла беда, откуда не ждали: корсиканский коротышка с бандой оборванцев разбил всех, даже австрийцев, и ограбил Италию сильнее, чем Аттила! Чертовы австрийцы! Как дошло до дела...»

Самовлюбленный, давно переставший оценивать собственные поступки с точки зрения морали — мораль не для Поля Барраса! — лидер Республики и не заметил, что мысленно желает гибели и Наполеону, и славящим его солдатам, и даже Республике. Зачем нужна Республика, которая еще недавно с восторгом выкрикивала его имя, а теперь готова на колени встать перед Бонапартом.

— Новое увлечение! — уже вслух прошипел Баррас, снова наполняя бокал. — Солдаты и горожане, буржуа и санкюлоты, шлюхи и дамы высшего света — все в восторге от Бонапарта! Да еще этот Колиньи... Крутится рядом с генералом, помогает связями в деловых кругах. Еще немного, и Ротшильды сблизятся с Бонапартом, а какую игру они ведут, никто не понимает. Чертов Колиньи! Друзья они с Бонапартом, или враги?

В дверь негромко, но очень веско постучали. Баррас выкрикнул позволение войти, и в кабинет вошел Колиньи. Человек без чина и звания, но сыгравший огромную роль в победоносной Итальянской компании. Человек, которого, по слухам, Бонапарт клялся повесить, как только найдет. Но в Париж они вернулись вместе, ничем не выдавая вражды.

— Я не отвлек вас от чего-либо чрезвычайно важного? — Колиньи угодливо улыбался, но дверь за собой притворил вполне по-хозяйски. — О, великие времена! Судьбы Европы и всего мира решаются здесь, в здании Конвента!

— Я бы не был в этом уж слишком уверен! — хмурый Баррас жестом пригласил Колиньи присесть. — Коньяк? Или вы, как всегда, на минутку, бумаги подписать?

— Разве не приятные я вам приношу бумаги? — Колиньи так же, жестом, от коньяка отказался. — Трофеи продолжают поступать! Казна полнится.

— И не только государственная казна! — съязвил Директор. — Генералы бросают северные армии на Рейне, чтобы напроситься в гости к вашему Бонапарту. Тоже хотят увешать стены своих домов картинами итальянских мастеров. Из нашей южной армии только рядовые солдаты еще не озолотились, но мошну и они набили как следует.

— И солдаты, и офицеры, и генералы — все проявили доблесть, которой я был свидетелем! — Колиньи вальяжно закинул ногу на ногу и ослепительно улыбнулся Баррасу. — Конечно, мне немного жаль своей родины. Вы ведь наверняка знаете от своих шпионов, что при рождении я получил другую фамилию? Но, надо признать, на полуострове давно надо было навести порядок. Я рад, что эта честь выпала французскому народу, народу Революции! Генерал Бонапарт позаботился об установлении в Италии республиканских порядков, что, несомненно, в скором времени приведет к благосостоянию моих бывших соотечественников.

— О чем только не позаботился ваш Бонапарт! Успевает везде, что твой Юлий Цезарь. Вернулся в Париж, и вот уже никого, кроме него, не видно и не слышно. Всюду только ваш Бонапарт, во всех делах!

— Вы в третий раз назвали его моим, — заметил Колиньи. — Но на каком основании? Бонапарт принадлежит только себе и Франции. Он великий человек!

— Да бросьте, он вас не слышит! — Баррас встал и раздраженно прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги. — Великий, великий... Я знаю, что ему просто несказанно повезло несколько раз. Военная фортуна, не более! И к солдатам он умеет найти подход. И, как я понимаю, не без вашей помощи!

Это прозвучало почти как обвинение, и Колиньи удивленно поднял брови, но Баррас этого не заметил. Чуть помедлив, он махнул рукой и снова наполнил рюмку. От вспышки гнева сердце застучало быстрее, и выпитая залпом рюмка на минуту опьянила его.

— Какого черта вы сидите тут с таким невинным видом, Колиньи?! — почти закричал Баррас. — Вы прекрасно помните, о чем мы говорили здесь, когда решили отослать слишком ретивого генерала на юг! Вы лично сообщали мне, что южная армия в плачевном состоянии, солдаты сидят без сапог и продают ружья!

— Так оно и было. — Кивнул гость с невозмутимым видом. — Согласитесь, в революционной Франции позорно много воруют. Прямо начиная с самого верха. Но я почувствовал в Бонапарте нечто особенное, и помог ему своими личными средствами.

— И откуда они у вас только взялись, такие средства?!

— Оттуда же, откуда и у вас! — все с тем же спокойствием парировал Колиньи. — Да полно вам, мсье Баррас. Что было, то было. В конце концов, если бы не ошеломительный успех Наполеона, Республики могло бы уже и не быть. Войска на Рейне, в которые свои личные средства вложили вы, — тут итальянец позволил себе довольно нахальную усмешку, — потерпели бы полный крах, если бы Австрия сумела послать в Германию подкрепления. Мой друг Наполеон — спаситель нации. А не будь Республики, вы были бы первым кандидатом на гильотину. Бегство же для вас совершенно невозможно, мсье Баррас. И личность вы чересчур известная, и присматривают за вами некоторые влиятельные особы.

Усилием воли, потушив вспышку гнева, Баррас снова налил себе. Из-за проклятого корсиканца он стал много пить. Честолюбие всегда было его слабым местом. Колиньи же сейчас напомнил Баррасу то, о чем он предпочел бы забыть: неудавшуюся попытку бегства, когда таинственный мсье Дюпон и русский посланник Штольц унизили его, схватив в последний момент за шиворот, словно сорванца какого-то. Лидер Директории, самый могущественный человек во Франции, тогда всерьез испугался, и не мог простить этого ни мертвому уже Штольцу, ни исчезнувшему Дюпону, ни каким-то образом замешанному в той истории Колиньи. Странные, волшебные предметы... Баррас боялся их, чувствуя, что в этой игре ставки даже выше, чем в европейской политике. По натуре, не будучи трусом, он все чаще уединялся с бутылкой и топил в коньяке липкий, непривычный страх.

— К слову о влиятельных особах... — Баррас вернулся в кресло. — Не относится ли к их числу и наш молодой гений, генерал Бонапарт? Может, это и не мое дело, но вся эта история с Жозефиной... Я знаю, что вы дали ей фигурку Кролика.

— Я? — Колиньи беспечно пожал плечами. — Может быть, и я. Это было давно, все тысячу раз переменилось. Жозефина теперь принадлежит Бонапарту. Я счастлив, что вы не совершили никаких глупостей в этом отношении. Что же до самого генерала, то да, теперь он весьма влиятельная особа. Все переменилось. И в связи с этим, у меня есть к вам дело, или, точнее, вопрос. Теперь, когда заключен мир почти со всеми врагами, и лишь Британия не смирилась со славой французского оружия, что собирается предпринять Директория?

«А все же ты работаешь на англичан! — ворчливо подумал Баррас. — Я с самого начала это подозревал. Ротшильды те же... Связи, коммерция... Сукно! Вопрос лишь в том, только ли на англичан ты трудишься, знают ли они о других твоих хозяевах, что это за хозяева, и в каких ты отношениях с Бонапартом. Нет, это не вопрос, это гроздь вопросов, на которые ты не станешь мне отвечать, будь ты проклят!»

— После заключения мира с восточными врагами, то есть с Веной и Санкт-Петербургом, Республика может сосредоточить все силы на борьбе с Англией, — вслух сказал он. — Это непросто, их флот в настоящее время значительно сильнее нашего, но теперь у Франции развязаны руки и недалек тот час, когда британский лев лишится своей славы. Мы рассматриваем возможность атаки как на колонии Британии в Вест-Индии, так и...

При слове «лев» у Колиньи блеснули глаза, и весь он подался вперед, будто намереваясь услышать от Барраса нечто важное. Директор осекся. Спустя секунду черты лица странного коммерсанта разгладились и он усмехнулся.

— Простите, мсье Баррас, мне показалось, будто вы сказали... Неважно, я устал сегодня! Наш генерал Бонапарт сам неутомим, словно Пчела, и других умеет загрузить работой по горло.

Колиньи замолчал, в упор, рассматривая Барраса, но тот выдержал взгляд. Он совершенно не понимал, куда клонит этот авантюрист.

— Да, так вы говорили про возможную атаку на Вест-Индию... — Колиньи сложил руки на коленях и мягко улыбнулся. — Вы бы еще про Ост-Индию вспомнили. Адмирал Нельсон будет просто счастлив, встретиться с французским флотом в океане и утопить его вместе со всей армией и пушками. Он, знаете ли, может. Да и мало ли поражений уже имели французы в Вест-Индии? Нет, вы не пошлете туда армию. Даже чтобы убрать Бонапарта из Парижа.

— Я не решаю, куда посылать армии! — хмуро отозвался Баррас. — Это решают все члены Директории, а потом утверждает Конвент.

— Я знаю! — отмахнулся Колиньи. — Что вам надо, то Конвент и утвердит. По крайней мере, пока Бонапарт не решит иначе, да? Или пока наш друг не набрал еще достаточно сил? Вот что, Баррас, есть еще один вариант, который вы не могли не рассматривать.

— Атаковать английские колонии в Вест-Индии с суши? — Баррас поморщился. — Это невозможно. Да, магараджи обещают нам помочь, они ненавидят англичан, но мы едва-едва заключили мир с Австрией и Россией! Они не пропустят нас через свою территорию. Остаются турки, но они...

— Хватит молоть чушь! — повысил голос Колиньи. — Ирландия!

Баррас допил коньяк и поставил бокал на стол. Он, намеренно не упомянул о плане высадки французских войск в Ирландии, считавшимся особо секретным. Конечно, не от таких пройдох, как Колиньи. План был, пожалуй, наиболее самоубийственным. Местное население, безусловно, поддержит французов в первое время, но Лондон не простит такой выходки. Острова святы для англичан, это их и только их вотчина. Добравшись до Вест-Индии, даже потеряв по дороге армию, Наполеон мог бы еще вернуться во Францию — хоть через весь континент, переплыв на каноэ Тихий океан и проехав потом всю заснеженную Россию. Но из Ирландии ему возврата не будет, англичане лучше потеряют обе Индии, чем «зеленый остров». Даже если Бонапарт останется жив, он сгниет в английской тюрьме.

— Очень рискованно, — проговорил Директор. — Англичане пристально следят за нашим западным побережьем, и хотя Бонапарт провел там ряд успешных подготовительных операций — это очень рискованно. Не оторвавшись от кораблей Нельсона, мы не имеем шансов. Можно тайно создать флот в Марселе, — Баррас решился выдать этот секрет, уж очень было интересно, чего хочет Колиньи. — Можно попробовать создать флот в Марселе, но Нельсон легко перекроет Гибралтар, и тогда бой придется принимать там, в проливе, хорошо знакомом англичанам.

— Да, но если бы мы смогли обмануть Нельсона, заставить его отвести корабли от пролива и проскользнуть, он уже не смог бы догнать эскадру. Ветра в это время года нам благоприятствуют, если не мешкать, конечно. Я говорил об этом с Бонапартом, он обещал подумать.

— Мне симпатичен ваш план, — Баррас машинально потянулся к бокалу, но отдернул руку. Не время пить, принимается очень важное для него решение. — Но я так понимаю, что в этом плане заинтересованы...

— Вы! — Колиньи встал и навис над Директором. — Вы заинтересованы, Баррас, а еще некоторые очень влиятельные особы! И вы сделаете так, что Конвент примет соответствующее решение. А я сделаю так, что эскадра пройдет Гибралтар!

— Если войска погибнут там, едва отплыв от наших берегов — меня сметут, — мрачно заметил Баррас. — И вы знаете, что это означает в теперешней Франции.

— Я полагаю, вам найдется теплое местечко у тех, кто сегодня похож на врага, а завтра станет лучшим другом!

Колиньи вышел, а Баррас схватил бокал и жадно понюхал. Пить нельзя! Надо все обдумать.

— Зачем, зачем англичанам нужно, чтобы Бонапарт прямо с армией явился в Ирландию? — пробормотал он. — Они этого хотят, или какие-то «влиятельные особы»?.. Во что ты ввязался, Поль? Где тебя похоронят?

Раскланиваясь с многочисленными знакомыми, Колиньи покинул здание Конвента и с преувеличенной бодростью зашагал по улице. Ему нужно было немного пройтись пешком, чтобы успокоить стучащее сердце. Он тоже боялся, смертельно боялся. И было что-то еще, в чем охотник за предметами боялся признаться сам себе. Неужели ему было стыдно? Колиньи предавал не раз и не два, работа шпиона не позволяет жить иначе. Но даже у итальянских наемных убийц существует свой древний кодекс чести.

«Он стал мне дорог... — Колиньи надвинул шляпу на глаза, зорко вглядываясь в лица прохожих. Теперь удара можно ждать в любой момент. Но он уже забыл, когда жил иначе. Всерьез тревожило другое. — Проклятый предмет! Наверняка, это его воздействие. Лев... А может быть, Пчела? Главное, чтобы не Кролик, ха-ха. Не смешно, Джакопо, не смешно. Только бы все получилось. Пусть они затравят его как зверя в Ирландии, пусть Нельсон или кто-то другой получат своего Льва. Ради этого предмета они не то, что ирландцев вырежут всех до единого, они и англичан отправят вслед за ними! Ну и пусть, я устал играть с Наполеоном. Он хитрее меня, видит насквозь, и рано или поздно насадит на штыки своих гренадеров, как бабочку на булавки. Леопард не спасет от роты солдат».

Рука сама собой потянулась к груди и нащупала сквозь сюртук фигурку Леопарда, висящую на груди. Он спас Колиньи в Италии, как спасал много раз. Там Бонапарт вспылил. Вспылил, как обычный корсиканец — южная кровь! Но за гневом горца стояла армия, беспрекословно подчинившаяся ему, обладателю Льва. Колиньи тоже вышел из себя, думал, что как более опытный игрок сможет поставить зарвавшегося молодого генерала на место — да что Наполеон, по сути, знает о предметах? Только то, что рассказал ему Колиньи. Некстати подвернулась эта парочка: Джина Бочетти, влюбившаяся в Бонапарта как кошка, и безумный русский мститель, фамилию которого авантюрист уже позабыл. Главное, что беспредметник покинул Европу, скрылся где-то в русских лесах. А вот Бочетти пришлось вывести из игры навсегда. Кошки снова заскребли на сердце: Джина не была для Колиньи просто любовницей.

«Старею? Становлюсь сентиментальным? — он, поправляя шляпу, огляделся, и, не заметив никого подозрительного, свернул в тихий дворик. — Все проклятое одиночество! Никому нельзя доверять. Наполеон простил меня и извинился. Мне было приятно, черт возьми! Приятно, хотя я понимал: он лишь хочет узнать о предметах больше. Хладнокровный игрок, когда не впадает в гнев. Он не торопится убирать фигуры с доски, ему интересно закрутить интригу так, чтобы запутать всех, а в конце партии изящно поставить мат. В тот миг, когда никто, кроме него не понимает, что уже конец! И мне симпатичен этот человек. Что ж, за это ты поплатишься, Наполеоне — ничего, что я по-нашему, по-итальянски? Не любит, когда ему напоминают о происхождении. Гневается! И даже не знает, почему так часто стал впадать в гнев. Но предметы не слишком полезны для здоровья, мой друг Наполеоне».

Он вышел на соседнюю улицу, прошел по ней еще с минуту, после чего его догнал экипаж. Дверца отворилась и Колиньи на ходу впрыгнул в карету с зашторенными окошками.

— Как прошел разговор с Баррасом? — вместо приветствия спросил его по-английски пожилой человек, закутанный в кашне по глаза.

— Как я и предполагал, он согласен. С Баррасом главное не темнить — тогда он думает, что его хотят надуть, и сам начинает обманывать.

— Он знает, что мы заманиваем Бонапарта на острова, чтобы Лев не достался ни русским, ни австрийцам? — в голосе незнакомца послышалось недовольство.

— Он ничего не знает о Льве, — успокоил его Колиньи. — Знает о Кролике, так уж вышло. Но это пустяки. Я, кстати, пообещал ему теплое местечко в Англии, когда здесь все будет кончено с революцией.

— Мне бы их заботы... — пробормотал старик. — Теплые места, революции, страны и государства... Только уж будьте любезны, Колиньи: и Бонапарт, и его предмет должны быть на кораблях. Иначе мы зря пожертвуем фигурой адмирала Нельсона как политика, да еще получим бойню под носом. Ради Льва мы готовы на многое, но если Лев останется во Франции... О вас больше никто никогда не вспомнит, вы это понимаете? Ни могилы, ни даже тела. Через месяц или через год, но...

— Я понимаю! — обладатель Леопарда не любил, когда ему угрожали, хотя и понимал, насколько угрозы старика реальны. — Бонапарт не отправит армию без себя. Он не верит в способность других генералов самостоятельно командовать, а главное, устроить содержание армии вне Франции. Тут у него удивительный талант — устроить все наилучшим образом, это надо признать. Я тоже буду на корабле. Так что пусть Нельсон смело выставляет себя дураком. Лев прибудет на острова. Но эскадру надо формировать обязательно на юге, иначе Бонапарт почувствует обман.

— На юге?! — старик закашлялся. — Нельсон должен пропустить французскую эскадру через Гибралтар и не заметить ее? Вот уж тут ваш Бонапарт должен почувствовать что-то неладное!

— Он сразу сказал, что если формировать эскадру на западном побережье — нарвемся на упреждающий удар. И это действительно так, не могут быть англичане такими дураками, чтобы позволить у себя под носом готовить кулак, который по этому же носу и ударит. Что до Гибралтара, то мы надеемся, что эскадры там не будет. Наша разведка будет старательно предоставлять Англии дезинформацию о собирающейся эскадре на западе. Но не в одном месте. В назначенный час, в туманную погоду множество кораблей с десантом выйдут в море, чтобы встретиться уже в пути.

— Я не слишком сведущ в военном деле, а особенно во всем, что связано с флотом, но мне эта затея кажется бредовой! — старик снова закашлял от возмущения. — Риск огромен! Если Нельсон поверит, то газеты его просто разорвут!

— На это мне наплевать, мне главное, чтобы Бонапарт поверил, что Нельсон поверил в нашу ложь, — сухо заметил Колиньи. — Что нам до газетчиков? Нельсон один из охотников, и дурацкая повязка на глаз не делает его особенным. Или пусть выходит из игры и служит своей короне, или пусть засунет в карман свою адмиралтейскую репутацию.

— Ну, это не вам решать!

— Прошу прощения, но вы знаете, как высока ставка! Лев стоит десятка таких нельсонов, если не сотни. Кроме того, это не все. Бонапарт одобрил мое предложение о дезинформации, но он не был бы собой, если бы не придумал лучше. Флот пойдет на Мальту и захватит чертов островок. После того, как остров Корфу стал французским, англичане не могут быть спокойны за восточное Средиземноморье. Если Бонапарт вторгнется в Египет или в Турцию, колониальные товары пойдут во Францию широким потоком, а вот это вашим газетчикам точно не понравится. Лондон неплохо греет руки на блокаде Франции, не так ли?

— Это другое дело... — помолчав, согласился незнакомец. — Так бы сразу и сказали. Значит, выйдет так: Нельсон раскусил обман и встал с флотом в Гибралтаре. Потом получил новости о захвате Мальты, погнался за Бонапартом на восток... И оказался в дураках, когда Бонапарт вернулся вдоль побережья и выскользнул в Атлантику. Смело, в духе покорителя Италии. А знаете, такой план и без нашей помощи мог бы сработать. В Лондоне многие капиталы требуют сдержать Францию не только на западе и востоке, но и на юге.

— Капиталы! — Колиньи хмыкнул. — Будет о них. Поговорим о моей награде. Я хочу Пчелу.

— Пчелу, которая невесть как оказалась у Бонапарта? Вам известны ее свойства?

— Нет. — Колиньи посмотрел старику в выцветшие глаза. — Но я готов отдать за нее Леопарда. Я устал скакать и драться. А Пчела... Считайте, что хочу оставить ее на память о друге. Заодно и узнаем, что она умеет, я ведь вас никогда не подводил. Как и вы меня.

— Это верно, — кивнул старик. — Хорошо, я обещаю вам Пчелу. Ротшильды не будут возражать, их больше интересует Кролик. Банкиры, что тут добавить. Но я могу сообщить в Лондон, что эскадра скоро будет собираться на юге?

— Наполеон уже отдал все необходимые указания. Солдат в экспедиционный корпус отбирает лично, у него феноменальная память. Так что можете сообщить, что эскадра уже собирается.

— Прыток ваш генерал! — Теперь старик, кажется, улыбался. — Значит, мнение Барраса его уже не интересует?

— Он даже поговорить с ним отправил меня, нашел более важные дела! — рассмеялся Колиньи, открывая дверцу кареты. — Итак, Пчела! Прощайте!

Он выпрыгнул на ходу, быстро огляделся и скрылся в тихом парижском дворике. Добравшись спустя час до дома, Колиньи получил от слуги только что полученный запечатанный конверт. Он вскрыл его на ходу, но, едва увидев почерк, закрылся в спальне. Этого просто не могло быть, но это было: письмо от мертвеца.

2

Париж, январь 1798 года

Это событие произошло за несколько недель до разговора Колиньи с Баррасом. Наполеон Бонапарт, прославленный полководец, герой Республики, вернулся домой, в особняк Жозефины. Поцеловав жену, он, сдерживая раздражение, выразил желание побыть одному. Не Жозефина служила причиной его нервозности, это Наполеон знал точно, но порой даже с этой женщиной, которую он искренне полюбил, было трудно разговаривать.

— Проклятые парижане! — воскликнул он, входя в кабинет и расстегивая мундир. Сердце так и колотилось. — Сегодня они носят тебя на руках, завтра будут плевать в спину, послезавтра стрелять, и тоже в спину! Но самое главное — они хотят, чтобы я всерьез ко всему этому относился и радовался сейчас вместе с ними! Да мне плевать на отношение толпы, и как разумный человек может поступать еще?

Генерал отказывался от участия почти во всех приемах, посвященных ему, предпочитая сосредоточиться на делах. Но это не всегда давалось легко. Чертова нервозность! Он искал причины и находил их множество: беспечные парижане, тупые служаки, вороватые интенданты и насквозь лживые политики. И все же истинная причина была в чем-то еще. Но в чем? Сосредоточиться во время приступов ярости помогала лишь верная Пчела. Вот и теперь Наполеон сунул руку под рубашку и, с некоторым раздражением отодвинув пальцем Льва от груди, сжал трудолюбивое насекомое в кулаке. Сердце забилось ровнее, мысли обрели порядок. Другой рукой он проверил внутренний карман: на месте ли Кролик? Эту фигурку он надевал редко, зная о ее свойствах, но и оставить в доме не рисковал. Даже Кролик, не самый мощный из имевшихся у него предметов, стоил иной страны. В дверь постучали.

— Войдите! — уже спокойным голосом отозвался Бонапарт, по стуку узнав адъютанта. Теперь он мог заняться делами, это тоже хорошо успокаивало.

— Мой генерал, часовые задержали на заднем дворе странного человека, — лейтенант немного замялся. — Не француз, кажется — араб или индус. Он передал для вас записку, и я решился...

— Давайте быстрее, Моле!

Наполеон схватил листок бумаги и порывисто развернул. Писавший имел весьма приблизительное представление о французской грамматике и генерал не сразу смог разобрать: «Пчела, Лев, Кто Еще Дальше?».

— Чушь какая-то... — осторожно сказал Моле. — Но вы приказывали докладывать обо всех происшествиях, связанных с домом и мадам Жозефиной лично вам, и я...

— Все в порядке. Обыскать и провести ко мне, только постарайтесь, чтобы посетителя никто не видел, — Наполеон быстро застегивал пуговицы. — Часовым, что его задержали, прикажите молчать. Стойте! И именно их поставьте за дверями кабинета!

Бонапарт сел за стол, выдвинул ящик и проверил пару заряженных пистолетов. Он хорошо помнил тот далекий день, когда высокий араб ни с того, ни с сего одарил его Пчелой. Но откуда он знает про Льва? И что значит «Кто Еще Дальше»? Кролик? При чем здесь эта слабая, малополезная фигурка... Скорее всего, речь о другом предмете.

— А вот это интересно! — успел вслух сказать Бонапарт перед тем, как дверь отворилась и часовые ввели араба.

Наполеон узнал его сразу. Высокий, тощий, с вытянутым лицом и короткой бородкой, он улыбнулся генералу, как старому доброму приятелю.

— Оставьте нас! — тут же приказал Бонапарт часовым и те проворно прикрыли за собой двери. — Не будем тратить время на восточные танцы. Чем обязан вашему визиту, и кто вы такой вообще?

— Вы меня помните, — улыбнулся араб. — Меня зовут Имад. Просто Имад. Знаете, у вас хорошие солдаты — сильные, но немного грубые. Не позволите ли присесть, мсье генерал Наполеон Бонапарт? Разговор может получиться долгим.

— Садитесь! — хозяин кабинета только сейчас заметил, что араба слегка помяли при задержании. — И если вам не трудно, начните с самого начала. Зачем вы отдали мне Пчелу? Надеюсь, не надеетесь получить обратно?

— Сейчас, сейчас... — прихрамывая, Имад добрался до кресла. — Не торопитесь сердиться, мой генерал. На Востоке говорят: «Гнев плохой советчик». А вы, как я успел услышать, славитесь крутым нравом? Часто гневаетесь, да?

— Будьте любезны отвечать на мои вопросы! — холодно произнес Бонапарт. Снова захотелось сжать Пчелу в кулаке. — Я не намерен тратить на вас много времени. У меня есть дела, а с вами могут поговорить люди, которые специально обучены для таких разговоров.

— О, под хорошей пыткой я скажу все! — заверил его араб, пытаясь устроиться удобнее. Сидеть он, кажется, больше привык на коврике, поджав ноги. — Но зачем много знать чужим людям, генерал? Будемте друзьями, и я вам расскажу все, что вы хотите знать, и еще кое-что интересное.

— Так начинайте!

— Даже чаю не предложите? — все еще кокетничал Имад. — Хотя я слышал, вы предпочитаете кофе. Теперь во Франции мало хорошего кофе — султан неохотно торгует с европейцами, а англичане и вовсе объявили вам блокаду. Беда! К хорошему быстро привыкаешь. Я вот попробовал сахар, и теперь немного тоскую по нему. Но его везут из Вест-Индии, а Франция слишком слаба, чтобы бороться с Англией на море...

— Вы издеваться надо мной вздумали? — Голос Бонапарта задрожал, рука потянулась к ящику с пистолетами. — Я не намерен шутить, повторяю в последний раз!

— Не шутить — так не шутить, — закивал Имад, изображая на лице испуг. — Какие шутки? У нас очень серьезные дела. Хорошо, генерал, я начну. Вы уже немало знаете о неких волшебных предметах, не так ли? Так вот, людям они известны издревле. И во времена фараонов люди сражались за предметы, и до них. Вот, кстати, у фараонов был один предмет... Их почитали как богов, вы знаете? С богом не спорят. Если бог скажет: умри, человек умирает. Бог имеет беспредельную власть. Фараоны, живые боги, имели такую власть над людьми. Но даже беспредельной власти иногда мало, чтобы стать настоящим Живым Богом. Их власть недалеко выходила за пределы Египта. Да и как можно стать Живым Богом, не обладая бессмертием? Фараоны были всевластны, но смертны, и что же тогда отличало их по-настоящему от других смертных? Лишь короткая прижизненная власть. Этого мало, чтобы стать Живым Богом.

— Я читал о Древнем Египте, — генерал всем своим видом предлагал Имаду говорить быстрее, по существу. — Давайте я буду вам задавать вопросы, так легче. Откуда у вас Пчела?

— Так я к тому и веду! — Имад машинально попытался поджать ноги, не сумел и рассмеялся. — Никогда не привыкну! Мой прадед, мой дед, мой отец, а потом мой покойный брат и я были членами древнего суфийского ордена. Может быть, наше братство и моложе фараонов, но Искандера Македонского мы помним. Лев! Он обладал предметом, серебристой фигуркой Льва, и никто не мог остановить его воинов, когда их вел Искандер. Но этого оказалось мало... Все его завоевания после смерти хозяина достались другим. Зачем же он воевал? В чем смысл его походов и подвигов? Но вы сердитесь, мой генерал, думаете, что я снова отвлекаюсь. Нет, все, что я говорю, очень важно для вас. Искандер велел нести свой гроб, высунув его руки наружу, чтобы показать пустые ладони. Все полагают, что он сделал это в назидание: ничего, мол, на тот свет не унесешь, хоть весь мир завоюй. Это, конечно, верно и мудро. Но Искандер дал сигнал другим людям, их называют охотниками за предметами. Они кружили вокруг него всю жизнь, пытаясь добраться до Льва. И после смерти он посмеялся над ними: мои руки пусты, вы опоздали. Так бывает часто, мой генерал. Охотники, пытаясь отобрать у хозяина предмет, больше всего боятся, что предмет, и вся его сила, достанутся другим охотникам, которым они ненароком помогут. Охотники ведут вечную борьбу, предметы переходят из рук в руки, так создается человеческая история. Таков ее скрытый смысл.

Генерал немного расслабился. Наконец-то араб хотя бы близко подошел к интересующим его вопросам. Понимая, что подгонять восточного человека бесполезно, он пододвинул к себе папки с бумагами, и стал просматривать доклады, быстро делая пометки.

— Это хорошо, — кивнул Имад. — Дел срочных много, а слушать в то же время меня, я уверен, вы сумеете. Так вот братство, членом которого я... Можно сказать — состоял, это братство хранило предмет фараонов. Ту фигурку, что делала фараонов богами в глазах людей. Если вам интересно, предмет попал к суфиям почти случайно, после смерти Пророка. Вот тогда бывшие охотники и поклялись, что больше этот предмет не будет принадлежать никому из людей, потому что Мохаммад — последний Пророк! Они надежно укрыли ее, и не рассказали никому о том, что это за предмет, и какое животное изображает фигурка. Столетия братство хранило ее в подземелье, заставив людей забыть даже о том, что это подземелье существует. Многие умерли не своей смертью ради того, чтобы тайна осталась тайной навсегда. Только высшие члены ордена знали, где находится предмет, но и они не ходили к нему, не брали его в руки.

Но были и другие среди суфиев... Существует древнее пророчество о приходе Махди. Его тоже постарались уничтожить, забыть, но не получилось. Пророчество гласит, что Махди исполнит свою миссию, если сможет получить три предмета, которые и сделают его Живым Богом на Земле. Не пророком Аллаха, но наместником. Навсегда. И тогда исчезнут войны, и упокоится земля в вечном мире, к которому Махди приведет людей своей властью.

— Что за предметы? — буркнул Бонапарт, которого несколько раздражал тон Имада. — И когда я услышу хоть что-то о Пчеле?

— Жаль, что чая нет... — сказал араб, не дождался ответа и продолжил: — Пчела пришла к суфиям раньше. Ее принесли наши друзья с севера, из Европы, когда не смогли тут больше жить. Это другая история. Знайте только, мой генерал, что вам принадлежит Пчела Меровингов. Да-да, ваши древние короли владели ей после римлян, и Пчела позволяла им все предусмотреть, все успеть. Пчела-труженица, Пчела-строительница. Она помогала и нашему ордену. Но в том самом пророчестве, о котором я упомянул, было сказано и о Пчеле. Чтобы облегчить Махди путь к исполнению своего предназначения, следовало передать ему Пчелу. Ибо согласно пророчеству, Пчела приведет своего истинного обладателя к трем предметам Живого Бога.

Оторвавшись от бумаг, Бонапарт пристального разглядывал араба. Он не был похож на фанатика, или иного несерьезного человека. Генерал не верил ни в бога, ни в черта, но раньше он бы не поверил и в легенду о волшебных фигурках. Однако вот они, висят у него на груди. Фигурки это нечто, пока не известное науке, но вполне материальное. Отдать их профессорам, и за хорошую премию они в них, скорее всего, разберутся. Просто делать этого пока ни в коем случае не следует. А вот древние пророчества, Махди какой-то, суфии... Во все это Наполеон не верил.

«Этот плут чего-то хочет от меня. И не договаривает самого главного. Но, кажется, что-то знает, — решил генерал. — Попробуем хоть немного ускорить процесс».

— Часовой! — крикнул Бонапарт, отметив, что Имад немного испугался. В дверь просунулось усатое лицо гренадера. — Передайте мадам Жозефине, чтобы прислала сюда чай, и что там еще полагается. Поднос занесите сами.

— Вот спасибо! — обрадовался араб. — Всегда лучше разговаривать по-дружески.

— Я спросил о трех предметах. Вы не ответили. Догадываюсь, что это... — Наполеон бросил взгляд на записку, переданную от Имада. — Пчела, Лев, и что там еще?

— Три предмета Махди! Нет, мой генерал, Пчела — не предмет Махди, она лишь его верная помощница и служанка. Пчела поможет Махди получить три предмета. Один у вас уже есть. Это Лев, и война, которую вы выиграли, верно говорит: Лев у вас. Даже не пытайтесь это отрицать! — Имад хитро улыбнулся. — Я верил в приход Махди. Пророчество, которое хранили и мой прадед, и дед, и отец, и брат, указывало, где и когда он родится. Все было записано шифром, чтобы слуги шайтана не могли убить Махди, но мы разгадали его. И время, и место, все было написано на небе! Когда звезды и планеты пришли в нужное положение, нам стало ясно, что Махди родился на Корсике. Нелегко было отыскать вас, мой генерал. Еще труднее — похитить Пчелу! Я заплатил за нее смертью брата. Нам нет дороги назад, в орден — мне и тем, кто поверил мне. Но я многие годы сомневался, не спал ночами, страдал — что, если бы мы ошиблись, что, если бы пророчество лгало? И только теперь, когда Пчела привела вас ко Льву, и первый предмет у вас, я могу сказать: прости, что сомневался в тебе, Махди, и будь моим повелителем!

С этими словами Имад повалился на колени и с отчетливым звуком ткнулся лбом в паркет. В этом положении и застал его вошедший гренадер, который едва не выронил поднос с чайником, чашками и булочками. На лице крепкого, но недалекого парня отразилось мучительное желание пнуть сапогом по заду этого странного араба. Охрана обожала своего генерала, и не любила странных людей рядом с ним. Странность — всегда опасность.

— Поставьте поднос на стол! — приказал Бонапарт, едва сдерживая улыбку. — А вы, милейший, вернитесь в кресло. И не забывайте, что мы во Франции, а тут не стоит поворачиваться даже спиной к двери, а не то, что задом. Итак, — продолжил он, уже откровенно улыбаясь, когда часовой вышел, — я, по-вашему, Махди? Я слышал, это слово означает нечто другое. Но для вас я — Живой Бог, не так ли?

— Еще нет... — Имад, несколько смущенный, вернулся в кресло. — То есть для меня, мой господин — да, ты Живой Бог! Но нужно получить еще два предмета. Тогда мир будет принадлежать тебе во веки веков!

— И тебе, надо полагать... — пробормотал Бонапарт, решив тоже перейти «на ты». В конце концов, Живой Бог никого «на вы» называть не обязан. — Так не тяни же, мой слуга, скажи, наконец, что это за предметы!

— Это предмет фараонов, — несколько удивленно сообщил Имад. — Мы называем его Предмет предметов. Я думал, Махди, ты догадался.

— Что это за предмет и где он хранится, дьявол тебя забери! — вскричал генерал. — Я, Махди, приказываю тебе отвечать четко и полно!

— Я не знаю, клянусь! — Имад хотел было снова упасть перед повелителем, но был остановлен жестом Бонапарта. — Но я знаю, приблизительно знаю, где он находится. В древних подземельях фараонов, прямо под великим Сфинксом!

— Час от часу не легче! — Наполеон посмотрел на часы. Мерзкий араб все же отнял у него много времени. — Так, это один предмет. Еще один остался. Какой?

— Саламандра! — выпалил Имад, почувствовав, что терпение генерала в этот раз и правда, иссякло. — Махди, разве не чувствуешь ты, как порой гнев овладевает твоим сердцем? Ты носишь на себе предметы, постоянно, потому что не можешь никому доверять. Это верно, но от предметов приходят болезни. У всех они проявляются по-разному — у кого-то слабостью, у кого-то нестерпимой головной болью, у кого-то гневом. Это лишь начало, потом будут припадки... Есть способ избавиться от этого — заполучить Саламандру!

— И она, конечно, тоже лежит в каком-то сказочном подземелье в далекой стране? — пробурчал Бонапарт, припоминая, что слышал об этом несуществующем животном, якобы живущем в огне.

— Саламандра не только исцелит Махди от болезни, Саламандра даст ему неуязвимость, бессмертие! — быстро проговорил араб, а потом залпом допил чай. На лбу его выступили капли пота, и генерал понял, что теперь они говорят о самом важном. — Ты должен поверить мне, Махди! Я не пришел бы к тебе только с известием о Предмете предметов, ведь я знаю, как ты недоверчив, а я, ничтожный, так мало могу тебе сообщить! Но позавчера я получил вести с моей родины. Там появилась женщина из Европы, красивая и бессмертная. Она увлекает мужчин, проникает в их дом, крадет драгоценности. Ее убивали уже дважды, но она воскресала к утру! Такие же слухи получили мои братья из Турции, откуда она приехала. Эта женщина обладает Саламандрой, Махди, другого ответа нет! И она тоже в Египте. Это удача, мой повелитель, это судьба.

— Я не верю в судьбу, а уж в восточные сказки и подавно! — Бонапарт достал из ящика стола папку с бумагами и картами. — В любом случае, Египет далеко, а христиан там не любят. Пусть твои люди схватят эту мадам, или как ее называть, пусть заберут у нее Саламандру и пришлют в Париж...

Все, что говорил Имад, выглядело полной чушью. Все, кроме одного: приступы гнева становились все чаще и это было как-то связано с тремя предметами, которые Наполеон носил при себе. Пока у него имелась только Пчела, такого не было. Но Лев, прекрасный Лев, который помогал спасать армию от неминуемого поражения, висел на шее невыносимым грузом. Да еще Кролик! Даже от него генерал не хотел отказываться. Несколько раз в Италии эта вроде бы безделушка помогла ему не только приятно провести время, но и выведать кое-какие подробности политики на полуострове. Неужели эти предметы, такие прекрасные, такие полезные для дела, убивают его? Ах, если бы Саламандра и правда существовала — за ней стоило бы отправиться на край света.

В папке, которую он взял, хранились отвергнутые варианты борьбы с Англией. Имелся здесь и план вторжения в страну пирамид. Совсем краткий план, не проработанный в деталях, но все-таки план. Египет находился под властью мамелюков, касты воинов, державших в страхе и нищете остальное население страны. Формально Египет принадлежал турецкому султану, но мамелюки давно вели себя слишком самостоятельно, и напуганная появлением армии почти у своих границ, Турция, по всей вероятности, не рискнула бы вмешаться. Тем не менее, план был отвергнут — война в исламской стране была чрезвычайно рискованной, а барышей сулила немного. Слишком далеки были от Египта владения главного врага — Англии.

— Эту женщину не так-то просто взять, — искренне вздохнул Имад. — Она свела с ума одного из влиятельных мамелюков, добраться до нее нельзя. Кроме того, как мне сообщают, она дьявольски хитра и осторожна. У меня немного людей в Египте, которым я мог бы доверять... И никого, кому я доверил бы Саламандру, предназначенную для моего Махди! Но у тебя, Махди, в подчинении миллионы! Им тоже нельзя доверять, никому, но с их помощью ты мог бы прийти на восток сам, чтобы забрать все, что принадлежит тебе по праву. Лев сделал непобедимой твою армию, Саламандра даст тебе здоровье и бессмертие, а Предмет предметов сделает тебя богом в глазах людей. Но все три предмета вместе сделают тебя Живым Богом, вечным, победоносным и всевластным. Я лишь твой скромный раб, я могу лишь помочь отыскать ее в большой стране, эту Жину Бочети.

— Джину Бочетти? — встрепенулся Бонапарт, отрываясь от карты Египта. — Джина Бочетти мертва, как мне сказали.

— Она может умирать и воскресать тысячи раз! — Имад, почувствовав интерес генерала, осторожно встал на колени. — Да, не Жина, Джина!

«Сошедшая с ума наймитка Колиньи? — Генерал не знал, что и думать. Если его дурачат, то по-детски наивно. — Допустим, Колиньи, продажный лис, солгал мне, и она жива. Допустим, она работает и с этим Имадом, та еще штучка. Хорошо, если самостоятельно, а если нет — то и Колиньи в сговоре. Но с какой целью этот сумасшедший араб пришел ко мне? Нет, на Колиньи не похоже. Да и для Бочетти выдумка глуповата. Постой-ка... Тогда, в Италии, когда нашли логово Колиньи, гусары обнаружили тело убитой женщины, и отвезли ее к ближайшей церкви. Вот про ту женщину Колиньи и сказал, что это Бочетти, Остужев пристрелил ее в припадке ревности. Темная история, да было уже не до Бочетти...»

Наполеон, не стесняясь притихшего Имада, сунул руку за пазуху и зажал в кулаке Пчелу. В такие моменты память его становилась действительно феноменальной.

«Командовал гусарами Бернар, погиб в стычке с мародерами. Был Дюбо, я его повысил и отправил в Вандею, там нужен свой человек. Лорен! Светловолосый, среднего роста, шрам на левой щеке, я видел его буквально позавчера...»

— Часовой! — крикнул Бонапарт, перепугав притихшего араба. — Немедленно отыщите мне Лорена, гусар, шрам на левой щеке, сейчас в Париже... Уточните у Мюрата, он должен помнить его! И сейчас же этого Лорена ко мне! Стой, это еще не все. Возьмите этого мсье под стражу. Однако обращайтесь пока с ним... как предписывает устав.

Имада увели. Генерал прошелся по кабинету, продолжая размышлять. Пока в происходившем не было логики, исправить картину мог один факт: Джина Бочетти жива и обладает чудесной фигуркой, которая и правда способна избавить Наполеона от приближавшейся болезни. Более того, эта Саламандра и в самом деле способна спасти жизнь! Осталось получить подтверждения от Лорена, а потом и тех, кто был с ним, что они и в самом деле нашли труп Бочетти, а потом, используя немногочисленную французскую агентуру на востоке, проверить информацию Имада насчет пребывания авантюристки в Египте.

— И конечно, нужно еще раз проверить Колиньи... — вслух сказал Бонапарт, остановившись у окна. — Полезный человек, но не пора ли его повесить? Он много знает, но мало говорит. Решать придется ему самому.

3

Париж, март 1798 года

Когда солдаты пришли за Колиньи, он мог просто сбежать. Фигурку Леопарда он вешал на спинку кровати, чтобы немного отдохнуть от вредоносного действия предмета ночью. Еще только заслышав грохот сапог, он быстро накинул крепкий шнурок на шею и почувствовал приятное покалывание в том месте, где серебристый металл коснулся груди. Ничего не стоило со звериной ловкостью выпрыгнуть в окно, на лету зацепиться за карниз, дотянуться до водосточной трубы... Но Колиньи не сделал этого.

Затем он мог перебить конвой. Что такое шестеро гренадеров и их немолодой, полный командир для обладателя Леопарда? Да что там перебить! Жерар Колиньи (как он уже много лет всем представлялся) мог просто раскидать их, не забирая жизни, и умчаться в ночь, в паутину парижских улочек. Но он шел и думал: на что надеялся Бонапарт, вот так посылая за ним? На побег, сопротивление? И всем нутром своим, не с помощью Леопарда, а именно нутром почувствовал, как сразу несколько таящихся в темноте стрелков держат его на прицеле. Нет, не уйти. Бонапарт рассуждал так: если Колиньи не доверится ему всецело, то и живой он будет не нужен. И Колиньи доверился.

— Счастлив, что вы пришли! — приветствовал генерал своего негласного помощника, отпустив конвой. — Простите, что поднял вас из постели, но дело показалось мне срочным.

— Вот как? А я уж подумал, что арестован! — Колиньи, как мог, спокойно улыбнулся. Выбраться отсюда, из ставки Бонапарта, он не смог бы даже ценой жизни хозяина. — Что же это за дело? Какие-то неожиданные новости?

— Вы как всегда догадливы! — весело воскликнул Наполеон. — Новости, из Египта. Вот, читайте сами!

Колиньи прошиб холодный пот. Принимая бумаги, он уже знал, что там увидит. Но как, каким образом? В Египте у Франции едва ли с полдесятка завербованных торгашей, да и тем нельзя доверять. Как они могли что-то выяснить? Значит, генерал подключил все агентурные силы на Востоке, но тогда получается, что он знал, кого ищет.

Из сводного донесения следовало, что в Египте, в доме богатого мамелюка Абу-Бакара проживает дама, как две капли воды похожая на Джину Бочетти, погибшую во время итальянской компании. Более того, авантюристка не стесняется так себя называть, даже несмотря на то, что приняла ислам и получила имя Фатима. Дальнейшие подробности — особенности поведения, положение в гареме, отношения с хозяином, за которого она так и не вышла замуж, Колиньи уже не интересовали. Он дрожащей рукой положил бумаги на стол хозяину.

— Что думаете по этому поводу? — Бонапарт смотрел весело, даже как-то добродушно. — Зачем какой-то самозванке присваивать имя покойной Джины? Мы с вами оба были весьма близко с ней знакомы. Особенно, конечно, вы. Все же она была вашим агентом, даже у меня в постели.

— Была, — кивнул Колиньи, — но только до того момента, как оказалась в вашей постели, генерал.

Корсиканец мгновенно посуровел и сердито засопел.

— Я объяснюсь! — опередил его гость. — Джина влюбилась в вас. Взяла и влюбилась, чего прежде с ней не бывало. Тогда я и потерял над ней всякий контроль. И это важно, только... Об этом потом. Когда-то мне представили ее как «Кошку». Прозвище Джина получила за то, что выживала в любой ситуации. Она якшалась с разбойниками, в северной Италии, в горах. И каждый раз, когда члены шайки были уверены, что Джина мертва — имя это ее настоящее, в отличие от фамилии — каждый раз она появлялась живой и невредимой.

— И вас это не удивляло, Колиньи? — в глазах Наполеона читалось недоверие.

— Вы же видели ее глаза, черт возьми! — Колиньи не выдержал, и заходил по кабинету. — Теперь я знаю, в чем дело: она носила линзы, вот глаза и были одного цвета. Оказывается, можно сделать такие штуки из рыбьего клея и чего-то еще, я сам тут навел некоторые справки... Способ сменить цвет глаз, воровская уловка против ищеек. А я-то думал, что ей просто всегда везет... Я удивлялся ее бесстрашию!

— Саламандра... — прошептал Бонапарт.

— Да, такой предмет существует. И, по всей видимости, он у нее... Она сама сообщила, — Колиньи без спроса сел. — Клянусь, мсье, я видел ее мертвое тело, сам!

— И Лорен видел, и его товарищи, — кивнул генерал. — Так вы уверены, что в Египте сейчас именно Джина Бочетти?

— Она прислала мне письмо, пару месяцев назад. Я не ответил. Потом пришло еще одно, а вчера третье, последнее, как она обещала. Почерк я не спутаю, мой генерал... — Колиньи вдруг понял, что ему искренне стыдно. — Она писала, что по-прежнему любит вас и мечтает увидеться. Просила передать письмо вам. Я не сделал этого, потому что... — он глубоко вдохнул и выдохнул: — Джине нельзя верить. И я не хотел, чтобы вы позволили ей вернуться. Она просила о гарантиях безопасности.

«Нет, не только потому, что Джине нельзя доверять, ты не хотел, чтобы она вернулась!» — прочел Колиньи в глазах генерала.

— Колиньи, я простил вас в Италии, и мы заключили некий договор. С вашей стороны требовалось, по сути, одно: полная откровенность. — Теперь встал Бонапарт и, спокойно повернувшись спиной к гостю, прошел к окну. — Вы клялись, что хотите быть моим другом, что желаете связать свою судьбу с моей. И что же я узнаю? Вы тайно встречаетесь с агентами английской разведки. Это по данным моих людей, но я-то знаю, что, скорее всего это даже не английская разведка, а кое-кто посерьезнее. За одно это вас следовало бы расстрелять. Мало того, вы еще утаили от меня эти письма! Хуже: вы утаили от меня Саламандру. Но, может быть, от кого-то не утаили?

Колиньи обхватил голову руками. Нет, он не сообщил своим друзьям за Ла-Маншем о Саламандре. Решил оставить ее для себя, сыграть в одиночку. Прочтя письма Бочетти, охотник за предметами убедился, что она и правда всерьез любит молодого генерала. А если так, обязательно придет мстить за его смерть. Слишком хорошо Колиньи знал ее характер, чтобы сомневаться в этом. И вот тогда, уже имея обещанную ему Пчелу, он рассчитывал устроить ловушку женщине, которую и сам как-то незаметно успел полюбить. Той женщине, которая теперь буквально сходила с ума от любви к другому.

— Нет, — наконец признался он. — Я никому не говорил о Саламандре, а письма сжег. Я хотел получить ее сам. Простите меня.

— Зачем мне вас прощать? — не оборачиваясь, спросил Бонапарт. — Вы не сказали мне даже, что предметы несут в себе угрозу для здоровья. Уж это и правда, подло, Колиньи. В первый раз вы были разоблаченным шпионом. Теперь вы предали меня, это совсем другое дело.

— Я прошу вас... — Колиньи искренне хотел прощения. План заманивания генерала в Ирландию с каждым днем нравился ему все меньше. Лев на шее у Наполеона, или что-то другое делало предательство отвратительным. Теперь, когда жизнь Жерара Колиньи висела на волоске, ему странным образом стало легче. — Мой генерал, вы не должны идти с эскадрой в Ирландию! Это ловушка.

— Вовремя же вы мне об этом сообщаете! — Наполеон коротко хохотнул. — Это, положим, я знал с самого начала. Вместе со Львом оказаться запертым на Британских островах — хорош бы я был, согласись на такую глупость!

— Я действительно хочу стать вашим другом, — проговорил авантюрист. — Я был очарован вами, когда давал клятву. А потом предал, потому что стал ненавидеть вас за ваши успехи и расчетливость... Я получил Леопарда, вы знаете, но всегда оставался тем, кем был — просто опасным головорезом и шпионом. Вы другое дело, вы — великий человек. Вы достойны предметов.

— Тогда отдайте мне вашего Леопарда! — По-прежнему не оборачиваясь, Наполеон вытянул руку ладонью вверх. — Отдайте предмет достойному.

Не медля, Колиньи снял с шеи шнурок с фигуркой и вложил его в руку генерала. Тот сжал кулак и прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям.

— Будто я стал гибок, прыгуч... Знаете, Колиньи, я ведь сейчас могу забить вас до смерти голыми руками. Приятное чувство.

— Я знаю, — кивнул предатель. — Я же напротив, после стольких лет чувствую себя совершенно беспомощным.

— Вам это полезно, Жерар! Скажите, что будет делать Нельсон, когда узнает, что наш флот захватил Мальту?

— Как и предполагалось: Нельсон как бы поверит, что вы идете на восток и кинется через Средиземное море к Мальте. Ваш флот по плану должен разминуться с англичанами ближе к побережью Франции, и первым успеть к Гибралтару.

— К черту ваши планы! — Наполеон, наконец, повернулся к собеседнику и сверкнул глазами. — Все будет по моему плану. И вы мне поможете запутать Нельсона окончательно.

— Да, мой генерал! — Колиньи вытянулся во фрунт.

— Идите отдыхать. И подумайте, что вы еще могли бы мне рассказать. Жду вас завтра. — Генерал дождался, пока Колиньи возьмется за дверную ручку и добавил: — Осторожнее на ночных улицах, мой друг! Теперь вы просто прохожий.

Он вышел в коридор вслед за собеседником и поманил к себе дремавшего в кресле адъютанта.

— Доставьте ко мне того араба, Имада. И позаботьтесь, чтобы к его приходу был подан чай на двоих. Как-нибудь... По-восточному. Со сладостями, что ли, не знаю! Пусть разберутся и все сделают!

Бонапарт захлопнул дверь, прислонился к ней и, засунув руку за пазуху, выбросил поверх мундира прочные кожаные ремешки, на которых носил Пчелу и Льва. Теперь он знал точно: предметы злы, это они убивают его, изматывают нервы. Но знал и другое — есть средство спасения!

— А если Саламандра существует, то плут Имад, может быть, не врет и о Предмете предметов? — прошептал он. — Живой Бог, бессмертный повелитель мира! Вряд ли я Махди, но навести порядок на нашей планете — самое время. Величайший полководец, завоевавший весь мир и тем победивший саму войну... Если только через тысячу-другую лет я не соберусь завоевать рай или ад. Или все сразу.

Он усмехнулся своим мечтам и аккуратно вернул на место Пчелу. Пока не доставят Имада, предстояло еще о многом позаботиться.

4

Тулон, 19 мая 1798 года

Более сотни кораблей, всего за несколько дней сосредоточившиеся возле Тулона, чтобы забрать десант, пушки, лошадей, провиант и боеприпасы, вместе выходили в открытое море. Казалось, до самого горизонта лазурная гладь пестрела их парусами. Но это была далеко не вся эскадра. Из Аяччо, из Генуи, и из множества других портов отчалили, отчаливали или должны были отчалить в ближайшее время еще около трех сотен судов. Даже выполняя все меры предосторожности, собрать такой флот втайне было невозможно. На тулонских улицах каждый мальчишка знал: славный герой Республики генерал Наполеон Бонапарт провел проклятых англичан и идет завоевывать сказочный Египет, страну пирамид и древнего Сфинкса. Сомнений в этом быть просто не могло — а зачем же тогда генерал привез из Парижа столько ученых, специалистов по востоку? Эти чудаки только и болтали меж собой про пирамиды и сокровища фараонов, всякий слышал.

— Может быть, предложение учредить Институт Египта было все же лишним? — спросил Колиньи, стоя на мостике флагманского корабля рядом с Бонапартом. — Как-то уж совсем нагло вышло. В Лондоне узнали не позднее, чем через день.

— И пусть! — пожал плечами Наполеон. — Баррас был в восторге от этой идеи: «Гениально, англичане поверят в вашу выдумку!». Каков идиот. Главное, если вы меня не обманули, Нельсон ждет, что у Мальты я развернусь и гениальным маневром выскользну в Атлантику. И тогда что нам до Лондона? Они в плену иллюзий, и Париж, и Лондон. Если вы меня не обманули.

— Не дразните меня, мой генерал, — почти жалобно попросил Колиньи. — Я служу только вам. Нельсон от моих людей получит извещение, что вы идете на Стамбул. Но только когда скрыть восточное направление похода станет уже невозможно. Нельсон поймет, что я веду двойную игру и кинется ко второй возможной цели, к Александрии.

— В эскадре Нельсона нет транспортных судов, поэтому наш план сработает, я уверен! — Наполеон ободряюще похлопал помощника по плечу. — О, нашему бравому Франсуа что-то докладывают. Адмирал де Брюи! — закричал он. — Адмирал, все ли в порядке?!

— Все в полном порядке, генерал! — хмурый адмирал де Брюи, командовавший эскадрой, подошел к ним с мрачным, обветренным лицом старого моряка. — На подчиненных мне кораблях всегда все в порядке. Еще до того, как подойти к Мальте, флот полностью объединится, при любой погоде.

«А он самоуверен! — подумал Колиньи. — Весьма самоуверен. Хорошее ли это качество для моряка? Я вот, когда твердой почвы под ногами не чувствую, должен иногда помолиться».

— Я хотел поговорить с вами об этом вашем арабе! — Де Брюи поморщился. — Мсье Бонапарт, он не может относиться к французским матросам, как к своим слугам! Он всего лишь грязный араб, и никто не станет заваривать для него чай, когда ему вздумается.

— Что ж, если ваши матросы такие чистые, что не могут служить арабу, я отправлю к нему солдат, — пожал плечами Наполеон. — Занимайтесь своим делом, де Брюи, но не забудьте, что и на море я ваш начальник. Мсье Имад — мой личный помощник, такой же, как, например, мсье Колиньи.

Адмирал одарил «корсиканского выскочку», как называл его про себя, недобрым взглядом и отошел. Наполеон вдруг сунул руку в карман и вытащил из него фигурку Леопарда.

— Возьмите, мой друг. Теперь я вам верю. Верьте же и вы мне — мы оба теперь в одной лодке, в прямом и в переносном смысле. Идите, позаботьтесь о чае для нашего доброго Имада. Или кофе ему достаньте — чего ему сегодня захотелось...

Колиньи едва сдержался, чтобы не поцеловать генералу руку. Без предмета он чувствовал себя отвратительно, привыкнуть к физической беспомощности было просто невозможно. Он отошел, пошатываясь от нахлынувших чувств, а Бонапарт продолжил любоваться отплытием флота.

«Бочетти, — вспоминал он, — прекрасная итальяночка Бочетти оказалась непростой штучкой. Подумать только, я мог получить Саламандру, всего лишь протянув руку! Теперь приходится завоевывать для этого целую страну. А я тогда всего-то поиграл с девчонкой, чтобы наказать зарвавшегося Остужева. Чертов русский! Жаль, что не удалось до него добраться, выскользнул из рук, как рыба... Ну что ж, если я могу ради встречи с женщиной завоевать одну страну, то почему когда-нибудь не завоевать другую ради встречи с мужчиной?».

Он беспечно улыбнулся. Каким бы дураком не оказался в деле де Брюи, на борту корабля Нельсон атаковать Бонапарта не рискнет, ведь главное для него — Лев. Предмет не должен оказаться в морской пучине, откуда никто не сможет его достать. А значит, морское путешествие генералу ничем не грозит.

— Чертов Остужев! — с усмешкой выругался он. — Что б ты замерз в своей России! А мог бы сейчас быть со мной, на месте мерзавца Колиньи. И мы бы вместе искали Предмет предметов.

Глава первая. Один друг и множество врагов

Москва, июль 1812 года

Москва полнилась слухами. Ко всякому военному человеку (невеликого чина, конечно) приставали с расспросами прямо на улицах, не давая прохода. Военные топорщили усы, хмурились, отворачивались, отвечали отрывисто и неопределенно, и, конечно, отчаянно важничали. Впрочем, те, что понаглей да напористее, намекали хорошеньким и любопытным барышням, что знают немало, да не всякому расскажут, а вот не позвали бы хоть на чай. Барышни краснели, а какой-нибудь артиллерийский капитан рисковал быть крепко ухваченным за рукав дородной вдовушкой, и тут уж от чая не отвертеться. И приходилось капитану врать вдовушке в оба уха о секретных приказах, да о своем высоком назначении и прямо-таки скорейшему разгрому вторгнувшегося в Россию супостата. Приходилось, потому что и сам капитан не знал толком, что творится на западных границах. Как и все, он кормился слухами, а слухи появлялись каждый день разные. То о гибели армии Багратиона, то о том, что храбрый князь собственноручно отсек голову Наполеону. То о победе войск Барклая у Вильно, то напротив, о скором отступлении к Витебску. Москвичи посерьезнее, вроде владельцев пекарен или сапожных мастерских, скупали имевшиеся в продаже карты, и собирали по вечерам целые клубы задумчивых мужчин, безо всякого толку разглядывавших эти картинки с названиями стран да городов. По всему выходило, что пока война идет то ли в Польше, то ли в Литве, и от Москвы враг далеко. За Санкт-Петербург москвичи не беспокоились — там царь, царь всегда защитит. Однако некоторые, пусть и порицаемые господа рисковали замечать, что от Смоленска до Москвы рукой подать, а война к Смоленску вроде как на полпути уже. Этих урезонивали.

— Ну, уж у Смоленска-то его всяко остановят! — услышал, проезжая заставу, прибывший с востока всадник. — Рать соберем — и кого хошь остановим, миром-то если соберемся! Видали мы тех французов, слабоват француз! Так что варежку прикрой, пока ворона не нагадила, понял?!

Всадник негромко вздохнул и перекрестился. Бодрое настроение москвичей его не радовало — он слишком хорошо знал того, кто вел на восток Великую Армию. Идущие за Наполеоном солдаты будут драться хоть с чертом, и этот порыв могла остановить разве что в три раза большая армия, но где ее взять? Франция территорией меньше, а населена куда как гуще, а если добавить еще все присоединенные Императором территории, да союзников, больших и малых, силами разве что сравняться получится. Да и то с трудом. Нужно держать армию на Кавказе, нужно сторожить Турцию на Дунае, чтобы не попробовала воспользоваться бедой и вернуть все, что отобрал Кутузов в Молдавии, нужно напоминать о недавней войне Швеции, чтобы не совалась в потерянную Финляндию, и еще много где нужны России солдаты. А теперь, по той скудной, но достоверной информации, что удалось получить на постоялых дворах, еще и Петербург прикрывать надо, потому что основные силы Наполеона гонят две русские армии на восток, дальше от столицы.

Усталый жеребец едва шагал, но путник твердо решил проехать город, пока светло, и только тогда поискать ночлега. Рано утром он собирался скакать дальше, к Петербургу, пока путь еще открыт. И не к кому-нибудь, а к самому графу Аракчееву — просить помощи в деле, с которым сам не справился. Немного поплутав в Москве, которую почти не знал, всадник и сам уже от усталости свесил голову на грудь, когда его окликнули.

— Остужев? — Рослый, широкоплечий драгунский офицер пришпорил коня и преградил путь, распугав каких-то мастеровых. — Простите, сударь, если я ошибаюсь, но мне кажется знакомым ваше лицо.

— Я хотел бы проехать, я спешу... — мрачно проговорил путник, надвигая и так низко сидевшую меховую шапку на самые глаза.

— Куда же ты, Саша, теперь поедешь? — Услышав голос, драгун понял, что не обознался и, расслабившись, выпрямился в седле. — И зачем ты руку в мешок сунул? Неужто пистолет ищешь? Нет, Саша, по нынешним временам никуда ты не денешься, в Москве сейчас всякого странного человека на заметку берут. Вот и за тобой уже присматривают.

Заметив, что драгун, откровенно ухмыляясь в усы, смотрит ему за плечо, Остужев быстро оглянулся. Так и есть, двое невзрачных горожан с характерными пустыми глазами. Скорее всего, они шли за гостем с самого его въезда в город и уж наверняка послали донесение своему начальнику, обер-полицмейстеру. Покинуть город без проверки никто не позволит, и мысленно Остужев отругал себя за глупость: решил, что двигаясь через Москву, затеряться проще, чем объезжая старую столицу по небольшим городкам.

— Ты поздороваешься, или так и будешь делать вид, что не узнал? — Драгун посерьезнел. — Саша, я ведь, вообще-то, обязан тебя арестовать.

— И на каком же основании, Ваня? — Остужев ухмыльнулся в короткую, недавно постриженную бороду. — Может, закричишь, что я шпион и личный друг Наполеона?

— Личный друг или личный враг — дело десятое... — Иван Байсаков, который не виделся с Остужевым почти четырнадцать лет, с интересом рассматривал обветренное лицо бывшего друга. — Но если крикнуть, что шпион, могут изрядно шею намять. Не посмотрят, какой ты там боец-беспредметник: время военное, люди нервничают. Толпой накинутся — живым не уйдешь. А я ведь едва мимо не проехал, изменился ты. Сколько тебе сейчас? Сорок два, поди? А выглядишь старше, вон, на лбу морщины какие... Саша, ты должен объясниться. Очень серьезно объясниться, для начала передо мной. А потом — сам знаешь, к господину графу. Прости, но иначе никак.

— К Аракчееву? — оживился Остужев. — Где он?

— А это тебе зачем? — нахмурился Байсаков. — Вот что, не знаю, друг ты мне, или враг, но давай-ка говорить будешь ты. И не пытайся уйти. Полиция тебя не остановит, понятное дело, но я здесь не один.

«Врет! — решил Остужев. — Не ожидал ты меня встретить, Ваня, это сразу видно. Ты здесь один, и если я захочу, то могу прорваться. Но риск и правда есть — на «держи французского шпиона!» народ со всего околотка сбежится, кто с кочергой, а кто и с ружьем...»

Краем глаза он заметил какое-то движение. Двое невзрачных на углу осмелели, незаметно подкрались, и теперь с двух сторон повисли на узде коня, опасливо поглядывая на седока.

— Извольте остановиться! — мерзким голосом закричал тот, что справа, хотя Остужев и не думал двигаться. — Извольте остановиться, сударь, я вам говорю!

Его приятель обратился к Байсакову, надеясь, видимо, на помощь со стороны драгуна.

— Он подозрительный какой-то, господин офицер! Нигде не остановился, едет — шапка на глазах! У нас приказ таких проверять. Не верите — вот, у начальства нашего спросите!

Остужев оглянулся, и ему тут же стала ясна причина смелости преследователей: в конце улицы, криками и взмахами нагаек разгоняя поток прохожих, появились трое казаков. Видимо, полицмейстер выслал их в помощь.

— Наверное, «подозрительных» уже сажать некуда? — предположил вслух Александр, пока не предпринимая никаких действий. — Любителей донести у нас всегда хватало.

— Все помещения полиции забиты вот такими, как ты, — подтвердил Байсаков. — А что ты хочешь? Всяк хочет отличиться, помочь царю и отечеству в трудный час. Опять же, награда... Только в этот раз вы обознались, уважаемые! — вдруг резко сказал он ищейкам. — Немедленно отпустите коня этого господина, а с казаками я сам поговорю!

Он тронул коня навстречу сердитым донцам, даже не оглянувшись на Остужева. Александр усмехнулся: нет, не хотел Ваня Байсаков считать старого друга за врага, и теперь проверял его, подставляя спину. Почесывая бороду, Остужев размышлял: в какой степени он сам может довериться повзрослевшему и располневшему за эти годы Байсакову? Если Иван рисковал только своей жизнью, то положение Александра было куда сложнее. Не просто так скакал он в Москву из-за Урала, едва только услышав о близящейся войне. Думал успеть, но и теперь еще было не поздно, вот только попадать в полицию нельзя. А угодить в руки товарищей Байсакова, возможно, еще худший вариант — многое могло измениться за прошедшие годы. Только Аракчееву Александр был готов довериться вполне. Но ведь Иван не отвезет его к графу не обыскивая, да и не только Иван этим будет заниматься. Он с трудом удержался, чтобы не провести рукой по груди, где на двух толстых железных цепочках висел плотный сверток.

Байсаков предъявил казакам какую-то бумагу, после чего те, высокомерно не попрощавшись, повернули коней и убрались восвояси. Ищейки полицмейстера не то чтобы ушли, а просто исчезли, профессионально растворившись в редеющей к вечеру толпе. Все такой же спокойный, даже величественный на своем рослом жеребце, Байсаков не спеша вернулся к Остужеву.

— Как там наши? — спросил Александр, которого и в самом деле интересовала судьба товарищей. — Я слышал, Антон был в Петербурге, при французском посольстве?

— Был да сплыл! — пробасил Байсаков и даже сплюнул. — Антуану в России не нравится. Крепостных здесь, видишь ли, порют. Только ты мне зубы не заговаривай. Что случилось тогда, в Египте? Если ты мне друг, объяснись, а уж все остальное потом.

— Ни к чему нам тут стоять, как на ярмарке! — Остужев потрепал коня меж ушей. — Животинка вот заморилась совсем... Может, на постоялом дворе устроимся, а там и поговорим? Ты вроде не очень спешишь.

— Спешу не сильно. Как тебя заприметил, так и перестал спешить, — согласился его собеседник и погладил себя по животу. — Что ж, будь, по-твоему, вечерять пора. Но больше не шути, Саша. Я жду ответа, и я получу ответ.

«Экий стал начальственный! — усмехнулся про себя Остужев. — А приглядишься — все тот же Ванька. Добрый и сильный, как три медведя, да еще пять медвежат. Не верится, что можешь ты меня под конвой взять и отвезти к Аракчееву в кандалах. А я бы и не против. Лишь бы за пазуху ко мне никто не лез...»

Предместья Москвы, в которых вскоре оказались спутники, уже затихли. Только по основным улицам еще спешили домой редкие мастеровые, да последние возы с рынков спешили покинуть город. Выехав за заставу и оказавшись на Смоленской дороге, Остужев направился было к ближайшему трактиру, откуда доносились пьяные голоса и звук веселой балалайки, но Байсаков знаком приказал следовать дальше.

— Тут есть подходящее местечко! — небрежно заметил он.

Остужев с пониманием кивнул — за то время, что он не участвовал в тихой, но страшной игре вокруг предметов, организация могла разрастись. И конечно, такой человек, как Байсаков, обязательно выдвинулся. Беспредметник, способный одной рукой выдернуть воз из канавы, или этой же рукой убить человека одним ударом, но при этом далеко не дурак. Умеет, если нужно, и понравиться высокопоставленным особам, а простота в обращении, равно как и крестьянские манеры, все это давно стало маской, в прорези которой на Остужева смотрели умные, холодные глаза человека, привыкшего никому не доверять, но при этом постоянно ставить свою жизнь на кон.

Они свернули с широкой дороги на неприметное ответвление, потом и вовсе проехали по какой-то тропинке, и в начинавших сгущаться сумерках оказались перед аккуратным домиком вполне мещанского вида. Байсаков спешился и ногой четырежды стукнул в ворота, больше походившие на калитку.

Ожидая, пока кто-нибудь выйдет, Остужев тоже сошел с коня, благодарно фыркнувшего, и ослабил ему подпругу. Заодно окинул взором тропинку. В опускавшейся темноте еще можно было заметить преследователей, но тропинка была пуста. Лишь куст, в безветрии вдруг покачнувшийся в сотне шагов от них, насторожил Александра, привыкшего быть подозрительным. Впрочем, он тут же потряс головой и усмехнулся сам себе, сбрасывая напряжение. Байсаков ехал совершенно спокойно, не оглядываясь, а значит — если кто и следовал за ними с тракта, то лишь те, о ком Иван знал.

К смешным воротам подбежал молоденький босой парнишка в неподпоясаной рубахе, и споро отбросил слабенький засов. Его было хорошо видно в прорези этих чудных, никого не способных надолго остановить, воротах. Впрочем, если посмотреть с другой стороны — и гости были как на ладони, а «ворота-калитка» наверняка не задержали бы пуль, которыми в любой момент могли осыпать незваных гостей хозяева.

— Заходи, тут можешь чувствовать себя как дома! — Байсаков, не здороваясь, передал парнишке узду. — О конях позаботятся, если что ценное в седле — можешь не беспокоиться. Умоемся и за стол. Только вот что: не вздумай попробовать уйти! Отсюда выход только по моему приказу, тебе же дороже обойдется.

— Грозный ты стал! — Александр проследовал за ним к дому. — Да вот он я. Даже пистолеты в мешке оставил.

— Пистолеты... — вздохнул Иван, отворяя дверь и пропуская спутника вперед. — Пистолеты в нашем деле сам знаешь, небольшая подмога.

Минуя Байсакова, Александр посмотрел ему в глаза. Не для того, чтобы прочитать в них какую-то мысль, а лишь, чтобы убедиться, что они одного, голубого цвета. Он делал это уже очень много лет — разглядывал глаза встречных, а потом проверял еще и еще. Потому что порой можно обмануться и не заметить смертельную опасность. Точно так же, в упор, заглянул ему в глаза Байсаков. На секунду оба замешкались, смутились, опустили взгляды, а потом невольно рассмеялись.

Все еще улыбаясь — несмотря на обстоятельства, он очень рад был встретить старого друга! — Остужев вошел в оказавшийся довольно просторным зал, где его встретил хозяин.

Это был рослый и плотный мужчина, пытавшийся изобразить угодливую улыбку. Давалось ему это с трудом, а штатский костюм не мог скрыть военной выправки. Двое половых, в упор буравивших гостя тяжелыми взглядами, и вовсе походили на профессиональных костоломов. Остужев не мог не заметить, что передник на одном из служек надет наизнанку — видимо, второпях.

— Это мой приятель! — коротко представил Байсаков товарища. — Нам нужно поговорить, так что подайте ужин в кабинет.

Немногословный хозяин кивнул и жестом пригласил Остужева подняться по лестнице. Байсаков чуть поотстал и негромко отдал еще какие-то распоряжения. Можно было не сомневаться, что это касается гостя, а точнее — его свободы. Уже открывая дверь в указанную комнату, Остужев услышал внизу бряцанье железа. Как видно, служки вооружались.

В комнате, которую Байсаков назвал кабинетом, помещались два стола: обеденный, на четверых, и письменный. Последний был полностью снабжен всеми необходимыми принадлежностями, от пачки бумаги до десятка очиненных перьев, но следов хозяина не наблюдалось. Стол будто приглашал поработать любого желающего.

— А я, было, думал, это твой кабинет! — Остужев присел за обеденный стол так, чтобы видеть и дверь, и окно, выходившее на задний двор. Где-то внизу заржал конь. — Думал, ты своим домом обзавелся, дворовыми... Кольца на пальце нет — что ж не женился, Ваня?

— Надо будет — женюсь, — пробурчал Байсаков, усаживаясь напротив. — А ты чего?

Вместо ответа Остужев покачал перед лицом собеседника рукой с обручальным кольцом на пальце. Золотое, но давно не чищенное, оно, может быть, и не бросалось в глаза, но Остужев был неприятно удивлен ненаблюдательностью Байсакова. Иван обиженно засопел.

— Ты в перчатках ехал.

— Да, но как спешился — сразу снял. — Александру отчего-то стало неуютно. — Ты не заметил: ехал за нами кто-нибудь от дороги?

— Ехал, не ехал! — Байсаков даже покраснел от досады. — Не о том думаешь, Саша! Ты бросил товарищей, и хуже того — бросил наше дело! А теперь объявился, и вопросы хочешь задавать? Нет, ты уж сам сперва ответь на вопросы! Где ты был?

— В Сибири,– просто ответил Остужев. — Что я там делал? Жил. От людей вдалеке, сам пахал, что вырастил — то и пища. Или ты мозоли на ладонях тоже не заметил? Внимательнее надо быть, Ваня. Не в те игры играешь, чтобы на мелочи внимания не обращать. Ошибки не простят. Ты вот, кстати, расскажи-ка мне, что там с французами? Объединились Багратион и де Толли, или нет? На дорогах разное болтают, но ты-то должен знать.

Вопрос был задан вовремя — в дверь без стука вошел хозяин с подносом и сам расставил блюда. Пока он этим занимался, Байсаков, не желая говорить при нем о главном деле, решил снизойти до ответа.

— Я-то знаю, — невесело кивнул он. — Только что с запада. Объединение армий должно случиться в Витебске, если нет — уж не знаю, что будет. Дальше уже Смоленск! Только что, кажется, Наполеон в Литве был — а уже на полпути сюда. По всему выходит, что ни столица, ни Украина его не интересуют, прет прямо на Москву. Прет, и норовит армию Багратиона раздавить, как слон овечку. Да и сам Багратион хорош — отказывается признать главенство Барклая де Толли! Мне этот немецкий шотландец тоже не по душе, но должно же быть единоначалие. Пока основные силы подчиняются де Толли, он и командующий. Но в князе Багратионе чересчур южная кровь бурлит.

— Так что же, никто не может его остановить? Говорили об успехах Дохтурова. Говорили даже, что Даву разбит. А что же другие наши армии? С севера и с юга разве не могут ударить?

— Не могут! — Байсаков говорил с набитым ртом, потому что приступил к еде, не дождавшись ухода хозяина. — Не знаю, в какой ты там тайге сидел, но турки Кутузову обид не простили. Чуть что — нападут, так что с Дуная силы не увести. А на севере Витгенштейн, корпус в двадцать пять тысяч человек... Ему бы самому от Удино и Макдональдса отбиться!

Остужев вздохнул. Большинство фамилий ему были едва знакомы, некоторых он не слышал вовсе. Слишком много лет провел он в добровольном отшельничестве, охраняя нечто, зарытое под избой. Он думал, что там и окончит свою жизнь, но за ним пришли раньше. К счастью, те, первые гости, сами не знали, что ищут. Они полагали, что доставив к нанимателям соответствующего приметам мужичка, получат больше, чем за информацию о его местонахождении. Но заросший бородой по глаза сиволапый «мужичок» смог постоять за себя. Тогда же узнал Александр и о разговорах о войне. А несколько позже, добравшись в Иркутске до того, кто послал лихих людей на поиски, узнал и о том, что никуда ему не скрыться. Вся мощь объединенной французским оружием Европы шла на него, по пути сминая Россию. Льва не остановить. Первым побуждением Остужева было ехать к Байкалу и бросить сверток, так нужный Наполеону, в самую пучину бездонного озера. Но в смертельной игре, как рассказывал когда-то Александру удивительный человек по имени Клод Дюпон, принимают участие не только люди. Поэтому призы этой игры невозможно спрятать навсегда, нельзя уничтожить. И Остужев пошел навстречу Бонапарту, своему бывшему другу.

— Ну, хватит, — Байсаков взглядом показал хозяину, что он может быть свободен, и наполнил две рюмки смородиновой наливкой. — Давай выпьем за встречу, и рассказывай. Я не шучу.

— Выпить можно, для аппетита, — усмехнулся Остужев. — Значит, ты теперь доверенный человек Аракчеева? Так мне к господину графу и надо. Давай-ка, Ваня, ты меня к нему и препроводишь, под конвоем. Да поскорее, а то сегодня Витебск, завтра Смоленск — так и до Москвы война докатится.

— Ну, указывай мне, что делать, Саша! — грозно прикрикнул Байсаков, но чокнулся с ним и опрокинул рюмку в рот. — Я ведь как человека тебя прошу: объяснись.

— Я не могу, Ваня. Не нужно тебе ничего знать. По-крайней мере до тех пор, пока Аракчеев не примет решение. Сам не могу я решать таких вещей, от которых судьба России зависит.

Байсаков помолчал с минуту. Терять время за столом он не любил, поэтому заодно сгрыз пару куриных ножек. Понимая, что Иван не согласится на его условия хотя бы просто из гордости, Остужев тоже приступил к еде. Как бы там ни было, а на полный желудок жизнь казалась веселее. В окно он был готов выпрыгнуть в любой момент, и помешать ему Байсаков просто не успел бы. Все эти годы Александр ни на день не забывал о тренировках, и проснувшаяся когда-то сила бойца-беспредметника теперь подчинялась ему беспрекословно. Внизу будут ждать стрелки, но по стремительно и внешне беспорядочно движущейся мишени попасть нелегко. Если, конечно, один из этих «половых» сам не является беспредметником-стрелком, или не имеет какого-нибудь предмета. В любом случае, придется рискнуть, если только Иван не сменит гнев на милость по случаю сытного ужина и не позволит выспаться, в чем Остужев очень нуждался. С этой надеждой он и приехал сюда с Байсаковым: тут его хотя бы охраняли.

— Нет, — негромко сказал Иван, подумав, и увереннее повторил: — Нет, приятель! У меня есть другие дела, поручения от графа. Не хочешь по-дружески, откровенно — ладно, передам тебя другим людям. Ну, а они с тобой по-другому и поговорят. Только для начала... — с ловкостью, которой Остужев в нем прежде не замечал, Иван выхватил откуда-то из-под стола два пистолета и взвел курки. — Для начала покажи, что ты прячешь за пазухой!

— Ваня... — Остужев даже растерялся. — Давай не будем ссориться? Ты ведь знаешь, что я слов на ветер не бросаю. Если сказал, что не могу тебе рассказать правды, то так и есть. Или ты мне не веришь?

— А с чего мне тебе верить после того, как ты себя повел в Египте?! — Байсаков вскочил. — Так друзья не поступают! И сейчас ты поступаешь не как друг! Ты мне не веришь — и я тебе тоже. Показывай, да медленно, иначе я выстрелю, клянусь!

«А ведь пальнет! — подумал Остужев, расстегивая ворот. — И не промахнется, пожалуй. Что ж, придется действовать на опережение. Жаль, что с ночлегом не получилось — уютное местечко!»

— Ладно, будь, по-твоему, — вслух сказал он. — Только предупреждаю, ты будешь удивлен. Потому что это совсем не то, что ты думаешь, и...

Еще через два слова Остужев собирался нырнуть под крепкий стол и перевернуть его на товарища, а затем выпрыгнуть в открытое окно. Но в этот момент из этого самого окна донеслись сразу несколько выстрелов, а затем истошный крик раненого.

— Что за черт?! — по-прежнему целясь в Остужева из одного пистолета, Байсаков высунулся в окно и тут же выпалил вниз из второго. — Значит, ехали за нами, Саша?! Что ж ты молчал? Или это твои новые друзья?!

— Не знаю, кто это, — мрачно сказал Остужев. — Но догадываюсь, что это мои враги. А назад оглядываться тебе надо было чаще, ты меня в гости пригласил.

Внизу продолжали стрелять. Байсаков, то наводя пистолет на друга, то опуская, бросился к большому дубовому шкафу и распахнул дверцы. Шкаф вмещал в себя целый арсенал холодного и огнестрельного оружия.

— Открой дверь! — потребовал Байсаков. — Открой и крикни Афанасия! Только не высовывайся.

Остужев, понимая, что дело куда хуже, чем Байсаков мог предполагать, осторожно толкнул дверь и позвал. Хозяин откликнулся сразу.

— Не спускайтесь, господа! — между словами он отчаянно от кого-то отстреливался. — Не спускайтесь, их тут рота, наверное! Дом окружен, надо ждать подкрепления — в Салтыковке наверняка уже слышат, и скоро...

По оборвавшейся фразе можно было предположить, что вместе с ней оборвалась и жизнь «хозяина» странного постоялого двора, чье имя Александр едва успел узнать. На лестнице раздались шаги. Остужев захлопнул дверь и тут же подпер ее столом.

— Не думаю, что мы дождемся помощи из Салтыковки! — крикнул он. — Не пора дать мне оружие?

— Да бери! — с досадой крикнул Байсаков и выглянул в окно. Пуля просвистела у самого его виска. — Как же так вышло?.. — Он выпалил в ответ, но снизу тут же выстрелили уже двое. — Эх, Афанасий! Ведь его люди должны были проверить всю округу! Мы здесь лет пять «квартируем», и ни разу никто даже не попытался сунуться — два десятка человек в прикрытии, все проверенные бойцы! Смотри, возле конюшни десяток, наверное, трупов положили — что им тут нужно за такие жертвы?

— Не знаю! — Остужев невинно пожал плечами, надевая перевязь с саблей. — Все пистолеты заряжены?

— Заряжены, проверены, выбирай любые... — расстроено кивнул Иван. В дверь начали бить всерьез. — Лавку из трапезной притащили, — догадался Байсаков. — Да и черт с ними!

Отстранив товарища, он снова подошел к тяжелому шкафу и опрокинул его на пол легким движением руки. За шкафом обнаружилась дверь, обитая железом. Дверь оказалась не заперта и Иван распахнул ее настежь.

— Добро пожаловать! Там темно, шагай на ощупь, а как в тупик упрешься — дождись меня, я пособлю!

Дверь в комнату содрогалась от ударов снаружи. Остужев не заставил приглашать себя дважды и шагнул в темноту. Вниз вела крутая и узкая винтовая лестница, предупредить товарища о которой Байсаков, конечно, забыл. Другой на месте Александра непременно скатился бы кубарем, но врожденная способность к мгновенной координации, усиленная годами тренировок, выручила — едва он потерял равновесие, как время будто замедлилось в несколько раз. Он перевел падение в прыжок, легко оттолкнувшись ногой от ступеньки, подстраховал себя от удара о стены руками, заодно определив ширину лестницы, и удивительно точно приземлился на крутые ступени, которых совершенно не видел. Еще через несколько секунд Александр завершил спуск и оказался в узком, длинном коридоре. Прикинув высоту лестницы, он сообразил, что находится уже под землей.

— Ты идешь?! — крикнул он, задрав голову. — Я внизу!

— Не все такие резвые! — отозвался Байсаков.

Послышался лязг могучего засова, которым Иван отделил беглецов от преследователей, потом пыхтение, перемежаемое тихой руганью, и, наконец, Остужева оттеснила в сторону могучая рука.

— Идем, не стой! — Байсаков, задевая в темноте стены, как мог быстро протискивался по длинному ходу. — Там одному-то не справиться, я под себя ход делал... А ведь они за тобой пришли, да, Остужев? И парней моих побили из-за тебя!

— Прости... — Александру уже и самому пришло это в голову. — Только ставки еще выше. Не я им нужен, а то, что со мной.

— Да понял, не дурак!

Добравшись до конца подземного хода, Байсаков захрипел, натужившись, потом раздался треск, и в кромешную тьму скользнули мягкие лунные лучи.

— Тихо! — прошептал Иван. — Выползай на брюхе.

Остужев подчинился, и, с головы до ног, выпачкавшись в развороченной земле, выбрался на поверхность. Похоже, Байсаков и правда готовил отступление лично для себя — над выходом из подземелья росла высокая береза, часть корней которой Иван бессовестно оборвал. Никому другому из известных Остужеву людей это было бы не под силу. Со стороны дома, который теперь был в сотне шагов от друзей, все еще слышались редкие выстрелы.

— Там конюшня! — прошептал Байсаков в самое ухо Александру, обдав его запахом съеденной курицы. — Вон, прямо под луной!

Он мог бы и не говорить: Александр и сам слышал ржание испуганных лошадей. Взять коней казалось самым правильным — преследователи явно опытны в подобного рода делах, и знают, с кем имеют дело. Значит, лучше избежать боя и ускакать, темнота поможет. Но следовало спешить — очень скоро преследователи выломают дверь в подземелье и поймут, что жертва ускользнула. Тогда и они догадаются искать Остужева первым делом на конюшне.

Рукой, остановив своего менее быстрого, и более шумного друга, Александр стремительным рывком добежал до стены, за которой топтались встревоженные кони. Забраться на крышу — дело одной секунды. Лошади почуяли его и захрапели, но в суматохе боя враги не должны были обратить на это внимание. Еще миг спустя Остужев оказался внутри и тут же столкнулся с вооруженным палашом верзилой, поджидавшим гостей в укромном уголке. Нечеловеческим по гибкости движением беспредметник уклонился от удара и тут же пронзил противника прихваченным в оружейном шкафу Байсакова кинжалом, который будто сам оказался в руке. Почуяв кровь, кони испуганно заржали все одновременно и этот «хор» уже не мог остаться незамеченным.

— Иван! — Держа в одной руке пистолет, Остужев другой наскоро взнуздывал показавшегося отдохнувшим крупного коня. — Быстрее!

— Здесь я! — Байсаков вбежал и тут же споткнулся о труп. — Быстро ты...

— Они тоже медлить не станут! Выводи коней, я к воротам.

— Не надо! — Иван остановил его и одним махом, не тратя время даже на узду, взлетел на коня. — За мной!

Всего лишь несколько мгновений прошло с того момента, как Остужев оказался в конюшне, но когда они выехали, по ним уже стреляли из дома. К счастью, в темноте враги не могли хорошо прицелиться. Байсаков направил своего скакуна прямо к забору. Испуганное животное поднялось на дыбы, но Иван ударил кулаком в какое-то заранее намеченное место, и целая секция забора легко упала.

«Бегство он готовил! Нет, чтобы из конюшни сделать выезд прямо наружу! — проворчал про себя Остужев, прижимаясь под выстрелами к шее коня. — Тебе надо все как-то иначе придумать — ход под березу... Ох, Ваня! Ты совсем не изменился...»

Придумка Байсакова с ослабленным забором может быть, была и хороша в каких-то других ситуациях, но теперь могла стоить беглецам жизни: все имевшие заряженные пистолеты и ружья враги залпом выпалили в узкий пролом, когда всадники покидали двор. Пули счастливо миновали их, но ехавший вторым Остужев почувствовал, как в круп коня что-то ударило. Раненое животное вздыбилось, едва не сбросив седока, но Александр смог удержаться, и они помчались прочь, в темноту.

— Не обгоняй! — крикнул Байсаков, когда отчаянно ржущий от боли конь Александра вырвался вперед. — Тут сквозь лес, от полянки к полянке, я дорогу знаю!

Дорогу Иван и правда знал, но отказывающийся бежать прямо и ровно конь Остужева все же провез его несколько раз прямо под деревьями, и лишь чудом ни одна ветка не сшибла его на землю. Наконец, снова вырвавшись на залитое лунным светом свободное пространство, Байсаков остановил разгоряченного коня.

— Погоди, прислушаемся! Поскачут они за нами, или нет? Может, отстанут... Да успокой же ты его!

— Он ранен! — Остужев спрыгнул, но удержать дрожащую всем телом лошадь не мог. — По нерву, что ли, пуля прошла?

— Плохо дело... — Байсаков тоже спешился. — Я слышу их, скоро здесь будут. И если с тобой уж такая важная вещь — а я догадываюсь, какая! — бери моего конягу и скачи. Этого отпусти, не повезет он тебя уже.

— А ты как же?

— А я уж как-нибудь! Тем более что не я им нужен.

В другое время Остужев бы ни за что не согласился бросить друга. Но то, что он хранил на груди, стоило слишком много. Вцепившись в гриву коня, он вскочил на него.

— Через мостик, за ручеек! — Байсаков побежал рядом. — А там к Москве уходи! Возле заставы в кабаках сейчас людно, много офицеров, что на запад едут — там они не рискнут большое дело затеять! Да и я их попридержу!

— Береги себя, Ваня! — крикнул Остужев, когда подковы лошади загрохотали по мосту. — Лучше схоронись в лесу, в темноте не найдут! И помни: мне надо к графу!

— Ага, так и сделаю! — пообещал Байсаков. — Не покидай Москвы, я тебя сыщу!

Проскакав с минуту, Остужев услышал за спиной громкий треск и понял, что вместо моста через ручей его преследователи найдут лишь обломки. Силач-беспредметник задержал погоню, не подвергая опасности себя лично. Оглянувшись, а потом, снова повернув голову вперед, Александр не удержался от восклицания — по полю к дороге кто-то бежал, размахивая руками.

— Нельзя вам туда, нельзя!

Дотянувшись до заткнутого за пояс пистолета, Остужев, не целясь, выстрелил на скаку, и человек испуганно повалился в рожь. Странным образом его голос напомнил одного из давешних «сыщиков» в Москве. Впрочем, если бы в игре был замешан даже сам полицмейстер, ничего удивительного бы в этом не было. Нападения можно было ожидать с любой стороны, а людей, которым он мог доверять, Остужев мог пересчитать по пальцам одной руки. К счастью, не подвел Байсаков — не смог даже во имя долга переступить через старую дружбу.

Проскакав еще несколько минут, Остужев заметил какой-то блеск в придорожной рощице, а секунду спустя понял, что блестит клинок обнаженной шашки. С гиканьем наперерез ему помчались трое всадников, в которых он без труда опознал казаков.

«То человек из полиции, то донцы... — Мысли Остужева растерянно заметались. — Те же казаки, или другие? Их теперь много на дорогах, могли просто согласиться подзаработать... Не Платов же их послал, в самом деле? А если все-таки Платов, дело плохо. Против всего казачьего войска не попрешь!»

Какой приказ у казаков, Остужев так и не узнал, но стрелять в него они не стали. Он каблуками заставил коня перейти на галоп. Донцы выскочили на дорогу совсем рядом с ним, но все же немного отстали. Впрочем, ненадолго — гораздо лучшие наездники, они сокращали расстояние до жертвы с каждым мгновением. Сунув разряженный пистолет за пазуху, Остужев левой рукой, потому что именно с этой стороны приближался враг, вытащил саблю. Когда донец попытался дотянуться до его спины шашкой, беспредметник отточенным движением снизу вверх сильно отбил ее назад, а потом молниеносно распорол противнику руку острием сабли до самой кости. Заключительный взмах, который должен был отбить новый удар, оказался излишним — крича от боли, казак поворотил лошадь.

Двое других, увидев судьбу товарища, сближаться не спешили, предпочтя сначала взять Остужева в клещи. Беглец зажал саблю зубами, левой рукой вцепился в гриву коня, а освободившейся правой вытянул из-за пазухи пистолет и неожиданно швырнул его в того казака, что оказался слева. Тот, не видя начала движения, не успел пригнуться и, получив сильный удар в висок, откинулся назад и выронил шашку. Теперь Остужев уже сам направил коня на последнего противника. Казак решил ускакать и пришпорил скакуна, но начинавший уставать конь Александра сумел-таки с ним почти поравняться, зайдя слева. Донец, видя угрозу, ловко перекинул шашку в левую руку, но этой секунды беспредметнику хватило, чтобы мгновенным, и в то же время точным движением перепрыгнуть казаку за спину. Затем лезвие сабли прошлось по горлу врага. Конь, почувствовав гибель хозяина, остановился и едва не сбросил обоих, но Остужев, сам не зная почему, сильно ударил его по голове эфесом сабли. Это, как ни странно, подействовало, и конь лишь недовольно храпел, пока он избавлялся от трупа казака. Обыскивать его времени не было, и вскоре Александр снова скакал к Москве.

— Ну вот, в седле-то оно удобнее! — крикнул он, обернувшись на миг. — Не на того напали!

Тем не менее, добравшись до постоялого двора, в окнах которого горел свет, а через приоткрытые ставни доносилась веселая песня, Остужев предпочел отпустить лошадь. В конце концов, за столами могли бражничать и товарищи тех, с кем он недавно так жестоко обошелся. Он вошел, и благополучно устроился в полутемном уголке, спросив тарелку щей и водки — просто чтобы не отличаться от остальных. Александр уже совсем было собрался подремать вполглаза, как к нему подсел неприметный человек с поднятым воротником и добродушно улыбнулся, глядя ему прямо в глаза. Это был один из «сыщиков», но не тот, что спешил к дороге предупредить о засаде.

— На ловца и зверь бежит! — спокойно сказал «сыщик». — Вы только не пугайтесь, а то норов у вас, кажется, крутой. Штанина вот кровью запачкалась. Вы бы ее щами полили, что ли... Запах будет — про кровь никто и не подумает.

— Кто вы такой? — отрывисто спросил Остужев, под столом прижимая к животу гостя кинжал. — Что вам нужно?

— Никанором меня кличут, — на лице «сыщика» не дрогнул ни один мускул. — А нужно мне просто-напросто вам помочь. Ну, а если не получится — уберечь ту вещь, которая при вас. Сперва-то мы хотели просто вас придержать, да обыскать. Со многими так было — приметы мы получили неопределенные. Но как господин Байсаков с вами заговорил, тут нам сразу все ясно стало.

— Я могу убить вас в любой момент. И если здесь еще десять, двадцать ваших людей — я справлюсь. Отстаньте от меня сейчас же.

— Вот как? — Никанор явно расстроился. — Жаль, я думал, вы обрадуетесь помощи. Впрочем, спасибо, что предупредили: у нас была информация о том, что вы беспредметник, но не было уверенности. Значит, боец, да? Это хорошо. Думаю, только поэтому вещица все еще при вас. Как и ваша голова, конечно же.

— Говорите, кто такие «мы» и убирайтесь! — Остужев слегка надавил на кинжал. — Быстро!

— Мы — некая организация... — Собеседник поморщился. — Вы мне, кажется, кафтан прокололи. Мы — те, кто старается сделать этот мир лучше. Мы пытаемся принести людям свет знания. К сожалению, это приходится делать в некоторой тайне, и...

— Иллюминаты? — вспомнил Александр. — Вы — представитель тайного общества?

— Иллюминаты?.. — Никанор немного растерялся. — Я бы предпочел называть себя масоном. Впрочем, не всякому масону можно верить. Сейчас это модно и чуточку опасно, многие лишь играют в игры, но мы... Мы посвящены в некоторые тайны нашего мира, как вы понимаете.

— Вам не получить предмет. Уходите.

— Да мы и не стремимся! — Масон встал, потому Остужев еще сильнее нажал на рукоять кинжала. — Ведь главное — чтобы его никто не получил, верно? А к вам идет сам Наполеон, хозяин Европы. Может, вы и с ротой справитесь, но шестьсот тысяч солдат вам не по зубам. Подумайте об этом, а мы будем рядом. Только помните, что время идет. И Наполеон идет тоже. И, кстати, не торопитесь менять место. Мы ваши друзья, мы никому о вас не расскажем и до утра вас не побеспокоим.

Сперва Остужев хотел все же уйти, но потом передумал. Щи и водка успокоили его, согрели, стало уютно. Он знал, что совсем не уснет — специально учился обходиться без глубокого сна неделями. Но подремать после тяжелого дня было необходимо. Закрыв глаза, он думал о том, что в Петербург, к Аракчееву, скорее всего придется пробираться самому. Ивану он вполне доверял, но если его будут искать, то Байсакову придется кое-что рассказать и другим людям, а вот им Александр довериться не мог. Вспомнился Санкт-Петербург, в котором он не был с тех пор, как вернулся в Россию четырнадцать лет назад. Остужев выезжал во Францию в составе тайной русской миссии к лидеру Директории, Баррасу. Начальник Остужева, добрый толстый Штольц погиб, и тогда Александру пришлось узнать многое о предметах, и той тайной борьбе, которая всегда их окружает. Он даже побывал личным секретарем генерала Бонапарта, и родина встретила сына неласково.

Глава вторая. От арестанта до заговорщика

Январь-март 1798 года

Одиночная камера в Петропавловской крепости, вот куда для начала поселили прибывшего из-за границы печального молодого человека. Летом там, возможно, царила приятная прохлада, но зимой Остужев отчаянно мерз. Но он был даже рад этому: холод помогал отвлечься от мыслей о любимой женщине, им же самим и застреленной. Каждую ночь Александру снилось, как Джина нападает на Антона, и, спасая его, не думая больше ни о чем, он спускает курок. Пуля попадает ей в грудь, и красное пятно расплывается на белой ткани. Он мечтал однажды, хотя бы во сне, поступить иначе, но понимал, что это будет означать лишь его окончательное сумасшествие. Вот в таком состоянии, находясь на грани помешательства, он был вынужден отвечать на вопросы следователей.

— Верно ли, что после гибели вашего непосредственного начальника, вы приняли французское подданство и передали властям бумаги государственной важности?

— Верно ли, что пошли на службу к генералу Бонапарту, и раскрыли ему секреты, касающиеся способности России вести войну?

— Верно ли, что вы дважды спасали негодяю жизнь, и он называл вас своим другом?

— Верно ли, что проникнувшись преступными идеями французских революционеров, вы прибыли в Российскую империю для подготовки мятежа?

Много, очень много вопросов. Остужев старался отвечать пространно, чтобы допрос длился подольше — это тоже отвлекало. Он ничего не говорил о том, как Штольц познакомил его с Дюпоном, и о том, что узнал о волшебных предметах и их значении в истории и политике. Его не спрашивали, он и не говорил. В целом Остужев старался говорить правду, но если допрашивающий нажимал — мог и согласиться со своей виной. Будущее его не интересовало. Пусть ссылка, пусть каторга, да пусть хоть повесят — он и сам казнил себя каждый день.

Но однажды прямо к нему в камеру зашел не похожий на дознавателя человек. Он был высок, худощав и, пожалуй, некрасив. Серые, проницательные глаза смотрели, кажется, со злостью, хотя возможно, на самом деле были безразличны. Лет ему было около сорока, как показалось Александру. Позже он узнал, что преувеличил возраст сановного собеседника. Человек сел на принесенный солдатом табурет, дождался, пока солдат выйдет и, в упор, разглядывая арестанта, коротко представился:

— Аракчеев, Алексей Андреевич.

Остужев, едва присевший после того, как гость опустился на табурет, снова встал. И дело было не в грозном имени царского любимца, а в тех словах, что слышал он о тогда еще бароне Аракчееве от своего начальника Штольца. Именно Аракчеев, несмотря на молодой возраст, принял на себя всю тяжесть борьбы России за предметы, определявшие судьбы мира.

— Сядьте, Александр, — Аракчеев закончил осмотр собеседника и, кажется, остался им не слишком доволен. — Итак, на допросах вы ни словом не обмолвились о предметах. Почему? Вас ведь могут на каторгу отправить. Вы отправились с государственным поручением, а стали секретарем у Бонапарта. Служили революции, так сказать. На вас теперь кровь божьего помазанника, и не только его — много крови по Европе растекается, и это еще только начало.

— Я не говорил о предметах, господин барон, потому что считаю для себя эту историю законченной. Мне неприятны эти игры, и я почел бы за счастье забыть о предметах, и обо всем, что их окружает. А каторгу я заслужил.

— А вот это верно! — оживился Аракчеев. — Одними только вот этими словами вы заслужили двадцать лет каторги, а потом я бы вас вздернул повыше. Ах да! Я слышал, у вас там несчастная любовь приключилась? Даже, вроде как, померла итальяночка? Ну да, эти дела-то, они важнее других! Вас за тем и посылали — романы с итальянками крутить, и Карл Иванович Штольц, покойный, вам завещал: крути, Саша, романы, плюй на все остальное!

Лицо Остужева исказила гримаса боли. Он никому не говорил о Джине Бочетти и ее судьбе. Значит, вести пришли из Европы, скорее всего — от мсье Дюпона. И теперь чужие грязные руки копались в самом сокровенном.

— Вот вам самый главный вопрос, Остужев, — барон немного успокоился. — Отвечайте: почему Лев все еще находится у Бонапарта? Вы были его личным секретарем, десятки раз оставались с генералом наедине. Почему Лев все еще у него?!

— Я дворянин, а не убийца! — Остужев выпрямился. — Бонапарт считал меня своим другом, а я был шпионом. И пусть его дружба ничего не стоит, все равно я вел себя недостойно. Убить же его не приходило мне даже в голову. Кроме того, генерал весьма предусмотрителен и постоянно окружает себя охраной.

— Не можете убить сами — наняли бы холопов, если, по-вашему, это более приличествует дворянину! — Аракчеев недобро осклабился. — Все хотят быть чистенькими! А у итальянцев вы спросили, почем обошлось им ваше благородство? Так это только начало! И вы прекрасно знаете, что благодаря Льву сильная армия становится непобедимой! Вы голой Европу оставили в одной клетке с этим корсиканским головорезом, якобинцем, революционером, чудовищем, для которого нет ничего святого!

— Вы чересчур резки в оценках генерала... — промямлил Остужев.

— Резок?! — Аракчеев вскочил было, но усилием воли заставил себя успокоиться. — Александр, единственные европейцы, которые теперь могут себя чувствовать в относительной безопасности — англичане. Да и то, до поры до времени, пока Бонапарт силушки не наберет. Сидят англичане за проливом, а флот у них такой, что... Ну, тут тоже все непросто, ты должен понимать. Так вот эти англичане готовы все свои корабли в разные стороны развести, чтобы только Бонапарт высадился на их островах. И плевать им, что за каждого француза придется пятерых своих отдать! Плевать, что Ирландия поднимется — по десять, по двадцать, да хоть по сто жизней они заплатят за жизнь, красной от крови сделают всю Британию — только бы получить Льва! Вот что такое Лев. А ты был с ним рядом, и ничего не сделал. Ценой своей жизни должен был доставить Льва в Санкт-Петербург, или хотя бы попытаться. А ты в благородство стал играть? Романы крутить?

Остужев понял, за что этого человека так многие не любили. Во всей его манере, в выражении лица, глаз, читалось одно: дело превыше всего, а на остальное у меня времени нет. С таким не пошутишь, и о высоких чувствах не поговоришь.

— Осмелюсь заметить, что простым англичанам Лев не нужен, — сказал Александр. — И войны им не нужны. Не они получат Льва, и даже не Британия, а охотники за предметами. И воспользуются они Львом не в интересах простых людей.

— Ну конечно! — всплеснул руками. Аракчеев. — И не в интересах России, вот о чем, прежде всего, думай! Только англичанам простым ото Льва польза будет очень простая: у новых обладателей предмета гнездо в Лондоне, а значит, нога вражеского солдата не ступит на острова. Наоборот, английский сапог будет топтать Европу. А до наших границ не так далече, как тебе кажется. Ладно, вот что мне скажи, как лично знающий Бонапарта... Пойдет он на авантюру? Сунется в Ирландию с десантом?

Прежде чем ответить, Остужев хорошенько подумал. Он вспомнил Бонапарта так явственно, будто он вот сейчас находился в камере. Невысокий, но величественный, Наполеон стоял у зарешеченного окна, сложив руки за спиной, и думал. Думал четко, как машина, просчитывающая все варианты.

— Нет, — решительно ответил Александр. — Бонапарт не сунется льву в пасть, я сейчас о британском королевском льве. Хотя бы даже потому, что по специальности он артиллерист, и военными успехами во многом обязан именно мудрому руководству артиллерией. При всем желании он не сможет доставить на острова достаточно пушек, чтобы хоть отдаленно сравниться с британской мощью. А без артиллерии Бонапарт может воевать долго, но с единственным финалом — проигрышем всего. Он знает, что Лондон не запугать. Он немало знает о предметах, хотя Колиньи, возможно, солгал ему в чем-то. И хотя Колиньи с ним больше нет...

— Есть! — оборвал его Аракчеев. — Колиньи снова при генерале и пользуется большим его доверием. Вот только не зря ли Бонапарт ему доверяет... Впрочем, господин Остужев, вас это уже не касается. Вы ведь вышли из игры, верно? Что ж, хватит вам тут прохлаждаться, — барон встал и зябко поежился. — Мрачное все же место! Отправляйтесь во Владимир, к батюшке с матушкой, и забудьте обо всем, что с вами случилось. И об итальянке той тоже забудьте. Женитесь на румяной барышне из мелких помещиков, да хлебайте щи. Прощайте.

— Постойте! — Остужев вскочил. — Со мной приехал паренек один, Иван Байсаков! Он, может быть, в бегах числится, но... Простая русская душа! Захотел свет посмотреть, в плен попал, потом в рабство к мамелюкам... Вы уж не наказывайте его строго!

— У вас еще и личные просьбы ко мне имеются? — Аракчеев явно поразился такому нахальству. — Паренек... Мамелюки — это которые в Египте, что ли?

— Они самые! Но он даже грамоте не слишком обучен, поэтому толку от Ваньки никакого нет. Его бы к службе пристроить и...

— Прощайте!

Не дослушав, Аракчеев покинул камеру. Оставшись один, Александр бросился на койку. Да, все так и будет, как обещал барон: имение родителей, жениться на помещичьей дочке, усадьба, дети, званые обеды. Простые нравы, не слишком грамотные люди. А все остальное следует забыть. А когда России будет грозить беда, когда придет Лев, пойти в армию и умереть с облегчением. Потому что никогда он не сможет забыть о предметах, охотниках за ними и Джине, навсегда любимой Джине Бочетти, которую он сам и застрелил. Будущая жизнь казалась невыносимой, но Остужев решился наказать себя хоть таким образом.

Вскоре за ним пришли, выдали одежду, бумаги и деньги на дорогу. Никто больше ни о чем не спрашивал Александра, никто ни в чем не упрекал. Он тоже не стал задавать вопросов, и послушно отправился в свое имение. Когда сани довезли его до родного дома, там его сначала даже не узнали. Наконец, дворовые с испуганными лицами — отощал-то! лицом весь почернел! — гурьбой отвели к родителям, которые и не чаяли уже увидеть пропавшего сына. Состоялась трогательная встреча, и праздничный ужин, полный совершенно ненужных и даже неприятных Александру расспросов. Наконец, усталый, разомлевший, он оказался в кровати. Мать поцеловала его, потушила свечу, и он уснул, в первый раз за последние месяцы без кошмарных сновидений.

И потянулись дни, похожие друг на друга. Все было так, как и ожидал Александр: визиты к соседям, назойливые расспросы, и, конечно же, испуганные глаза: как так, без крепостных живут? Как так — без царя? Конечно, надобно бы навести порядок, да уж очень страшно этот Бонапарт австрияков побил! Едва Вену не взял, вы слышали? Остужев умолкал, и слушал весь вечер, как соседи наперебой несут чушь. Здесь всякий человек, побывавший в Петербурге, уже считался образованным. Здесь ни к чему не стремились, ничего не ждали, ни за что не боролись — здесь просто жили день за днем. Незаметно, как-то сама собой, появилась у Александра и невеста — милая, тихая девушка, разве что подозрительно похожая на свою сварливую мамашу. Вот только «жених» порой путал ее имя, оно почему-то никак не запоминалось. Впрочем, сам Остужев знал ответ.

Сны вернулись, очень быстро. И не только сны о Джине. Снился израненный, усталый Клод Дюпон, ведущий свою личную войну с обладателями предметов. Снились Антон Гаевский, беглый российский подданный, и Мари де Бюсси-Рабютен, последняя из выбитой революцией аристократической семьи, оба совсем юные, не понимающие даже меры той опасности, которой подвергали себя, и оттого веселые, беспечные. Снился Ванька Байсаков, непонятно куда пропавший. Остужев даже написал лично Аракчееву осторожное письмо с вопросом о его судьбе, да ответа не получил. Писать второй раз не имело смысла. Тем более что барон впал в опалу и потерял должность, как нередко случалось при российском дворе.

И этим снам не хватало ночи. Все чаще днем Александр задумывался, на вопросы отвечал невпопад и вообще выглядел вечно сонным. Однажды отец, в очередной раз, собираясь хотя бы попытаться поговорить с сыном о хозяйстве и близящемся севе, застал его в роще неподалеку от дома в самом странном виде: Саша скакал по сугробам, словно какая-то обезьяна, запрыгивал на деревья и наносил ни в чем не повинным березам нещадные удары, выкрикивая имя какого-то Колиньи. От страшных ударов по стволам даже с самых верхних веток валился снег.

— Сашенька!.. — Остужев-старший трижды перекрестился. — Люди же увидят!

— Простите, отец! — Разгоряченный, злой Александр одним только своим видом пугал родителя. — Служба вспомнилась.

— Да она, как я погляжу, тебе и не забывалась? — Андрей Михайлович зябко поежился, глядя на обломанную крупную ветвь. — Нелегкая была служба, как я посмотрю. Ты только матери такого не показывай, а то решит, что тебя околдовали. Что ж, не по душе тебе наше житье?

— По душе... — потупился Александр. — Дома хорошо. И девушка мне нравится. Никуда больше не уеду.

— Девушка! — передразнил отец. — У девушки-то имя есть! Впрочем, лучше не женись. От жены не скроешься, а как она увидит, каков ты, так жизни и не станет. Нашенские девки всяких особенных не шибко любят, а уж замуж за таких и вовсе не хотят. Вот что, Сашка, кончай дурака валять и возвращайся на службу, если долг зовет и руки чешутся. Совет нужен — дверь в мой кабинет для тебя всегда открыта. Но одно скажу сразу: не живи чужой жизнью! А то сопьешься еще тут, позору-то будет для фамилии...

Еще раз перекрестившись, Остужев-старший ушел, оставив сына в нелегких раздумьях. Он потер лицо снегом, но легче думать от этого не стало. Само тело, разбуженное во Франции тело бойца-беспредметника звало его в бой. По-прежнему в помощи нуждались друзья, по-прежнему хотелось отомстить врагам. И все чаще возвращение в Россию казалось ошибкой. Нельзя было слушать разбитое, глупое сердце и выходить из смертельной игры. Но он поддался слабости и теперь стыдился сам себе в этом признаться.

Неизвестно, до чего додумался бы Остужев, но в начале марта их усадьбу посетил неожиданный гость. Александр обедал у «невесты», потом вынужден был еще битый час слушать рассуждения о политике ее седоусого отца, сидя в клубах дыма от его несносной трубки, и вернулся домой в самом скверном расположении духа. Отец встретил его со всей тщательностью одетым, что случалось нечасто. Вырядилась и матушка, которая что-то пристально разглядывала из окна спальни. Воспользовавшись этим обстоятельством, Андрей Михайлович отвел сына в кабинет.

— Прибыл какой-то молодец из столицы! — громким шепотом сообщил он. — По наряду — так невелика птичка, приехал сам-один, ни слуги, ни кучера. Я его и принял как обычно. А уж как заговорил, я и думаю: не зря ли я поленился, и в халате остался? А он и говорит: прискакал, мол, лично от Аракчеева лично к тебе по секретному делу. Я хотел послать за тобой, да он отговорил, Иван Иваныч этот, забыл, как прозывается. Мы, конечно, постарались его устроить, накормили обедом. Съел за семерых, и в обращении какой-то уж совсем простецкий. Да и молод, как я уж во время обеда разглядел. Только что говорит басом. Потом немного отдохнул, и пошел пройтись. И что ты думаешь? Мать в окно глянула — а он там в одной рубахе дрова колет! Не понравилось ему, как Епифан колол, вот он и сам взялся. И колет так, что только щепки летят! Ты уж его расспроси, и если жулик какой... Вот лично этой рукой на конюшне пороть стану!

Конечно же, Александр сразу понял, о ком речь, и сердце его радостно заколотилось. Какие бы вести не пришлось ему услышать, а все же это было лучше, чем не знать ничего. Он побежал во двор. Прежде, чем увидеть Байсакова, ему пришлось протолкаться через побросавших работу крестьян. Девки смотрели на ухаря, словно окаменев от изумления. Да и было на что посмотреть! Несмотря на мартовские заморозки, Иван разделся до рубахи, засучил рукава, и теперь, наслаждаясь вниманием публики, орудовал увесистым колуном так, будто это была зубочистка. Именно это и делало работу такой странной для наблюдателя: вроде и не замахивался почти рубщик, а толстенная плаха будто сама собой разлеталась на куски, да не на два, а поболее.

— Саша! — Байсаков остановился утереть пот с лица, и сразу заметил нового зрителя. — Улыбаешься! Значит, рад! А я-то немного боялся, застращали меня в Петербурге: не обрадуется он тебе!

Совершенно не церемонясь, Иван обнял товарища, обдав его густым запахом лучшей отцовской наливки — не поскупился Остужев-старший на угощения для высокого гостя, которого теперь собирался выпороть.

— Скажи сразу! — потребовал Александр, выбравшись из медвежьих объятий силача. — Какие вести? С добром приехал?

— Ну, это уж ты сам решай... — уклончиво начал Байсаков и продолжил, приблизив губы к уху Остужева: — В Европе что-то затевает один твой хороший знакомый. Вроде как, война будет большая, а где — непонятно. Ты же у нас и Бонапарта знаешь не понаслышке, и переводчик от Бога, языки за неделю выучиваешь. Вот начальник мой, Аракчеев, и решил, что хватит тебе тут пироги мамкины кушать. Кстати сказать, отменные пироги! Так вот, привез я тебе выбор. Или ты согласишься поехать с тайной миссией туда, куда я укажу, или в железо тебя закуют. То есть я, конечно, по старой дружбе дам тебе убежать... Но у меня два пакета, Саша: один твоему отцу вручить, если согласишься — там письмо с благодарностью за сына, и все такое прочее. А другой — на случай, если откажешься. Его я должен во Владимире в полицию отнести, да втайне от тебя. В гневе крут, бывает Алексей Андреевич, а дела сейчас наши не очень-то хорошо идут. Слыхал, небось, отставил его государь. И это бы еще ладно... В Европе беда, как бы до нас не достала.

— Вот как? — Остужев нахмурился. Норов у Аракчеева и вправду был крут. — Значит, или как барон сказал, или каторга, позор родителям перед всеми соседями? Хорош выбор!

— Уж, какой есть... — Иван, несколько смущенный, стал одеваться. — Я, конечно, тебе сбежать-то дам, не чужие люди. Но ты бы соглашался, Саша! Что тебе тут сидеть? А то мне или одному, или неизвестно с кем ехать придется. Я ведь теперь доверенное лицо господина барона, честь имею представиться! Хотя, надо признаться, людей у него очень не хватает. Сам ведь знаешь, с этими бесовскими предметами такие дела творятся, что мало кому можно верить... Ну, а я вроде оказался под рукой, да ты за меня словечко замолвил, как Алексей Андреевич сказал.

— Ну, иди тогда, показывай свой пакет отцу! Хотя постой, дай я сперва сам почитаю...

Однако никаких сюрпризов от Аракчеева в пакете не обнаружилось. В личном письме барон расточал нескончаемые похвалы отпрыску рода Остужевых, что отцу должно было крайне понравиться. Про матушку и говорить не приходилось — для нее близкие к Императору люди были все равно, что боги. Письму неминуемо предстояло год ездить с родителями по всем ближним и дальним соседям, чтобы читать его и перечитывать, а потом уже потертую бумагу будут бережно хранить, и выносить для чтения лишь избранным гостям.

Остужев-старший не раз говорил: долгое прощание — лишние слезы. Так случилось и на этот раз. Байсаков, науськанный Александром, с важным видом сообщил о высокой срочности их поручения, и они покинули имение уже на следующий день. Еще в самом начале пути на юг — а именно туда, навстречу наступающей весне лежал путь, Остужев почувствовал сильное облегчение. Пусть призрак умирающей Джины никогда его не оставит, но события, непременно случающиеся во время пути, отвлекут от прошлого, и дышать станет чуточку легче. Байсаков, развалившись в санях, пел песни, а Александр припоминал все, что он так старался забыть. Предметы, их свойства, людей, окружавших предметы, и, конечно, языки, на которых эти люди говорят. К счастью, способность легко учиться и крепко запоминать выученное осталась с ним.

Шли дни, менялись города. Лишь на день, задержавшись в Москве, где Байсаков передал сумрачному незнакомцу какие-то бумаги от Аракчеева, вскоре они прибыли в Киев. Здесь Остужева, да и Байсакова тоже ждал изрядный сюрприз. Прибыв по известному Ивану адресу и назвав пароль, путники оказались лицом к лицу с самим фельдмаршалом Александром Васильевичем Суворовым. Пребывавший в императорской опале граф Рымникский, живая легенда русской армии, не уделил много времени прибывшим, лишь наскоро просмотрел привезенное письмо и тут же отдал его другому полководцу: Голенищеву-Кутузову. Оба они, насколько понимал Остужев, находились в Киеве инкогнито. Первый тайно прибыл из имения, хотя по слухам собирался уйти в монастырь, второй — из Санкт-Петербурга, где был на хорошем счету у Павла I. Случись их встрече раскрыться — ничего хорошего обоим это не сулило. Но Кутузов служил с Суворовым еще, когда тот был всего лишь полковником, и уже тогда, надо полагать, оба вступили на опасный путь охотников за предметами.

— Видел, какие глаза у фельдмаршала? — успел шепнуть Иван Александру, чтобы блеснуть осведомленностью. — Мне в столице один человек шепнул, что у него Кот! Будущее, говорит, ему видно! Только недалеко.

Остужев не очень понял сказанное, но времени на уточнения не было. Генерал Голенищев-Кутузов, подозрительно поглядывая на них левым глазом, и потирая, правый, косящий после тяжелой раны, задал Байсакову несколько ничего не значащих вопросов о здоровье Аракчеева. Потом, будто скупясь и сомневаясь, позвал офицера и приказал выдать путникам денег, экипаж и пару людей в сопровождение до Крыма.

— Вы направляетесь в личное подчинение адмирала Ушакова, командующего портом и Севастопольской эскадрой! — уточнил генерал. — Севастополь нашим императором Павлом с чего-то вдруг переименован в Ахтиар, но, надеюсь, вы не заблудитесь. Вам следует передать для адмирала вот это письмо, а также при встрече назвать пароль: «Сфинкс не любит холода». Все понятно?

Несмотря на то, что старшим в поездке был, или старался им быть, Иван, Голенищев-Кутузов смотрел на Александра. Тот коротко поклонился.

— Да, я запомнил.

— Тогда в путь! И помните две вещи: ваша поездка абсолютно секретна и времени нельзя терять ни минуты!

Уже в санях Остужев тихо спросил Байсакова:

— Выходит, император ничего не знает о деятельности Аракчеева? Как-то это смахивает на заговор. За такое и повесить могут, Ваня.

— Да император у нас... — Байсаков замялся. — В общем, не доверяют они Павлу. В Петербурге говорят, армию он портит... Только что нам император, Саша? Скоро за границу! Как думаешь: во Францию поедем?

— Сомневаюсь, — задумчиво ответил Остужев. — Сильно сомневаюсь.

Глава третья. Хитрый план, шпион и случайность

Все шло по плану. Наполеон успел привыкнуть к этому, и даже не радовался, сохраняя рассудок спокойным. Эскадра с почти двадцатью пятью тысячами человек, орудиями, боеприпасами, лошадьми и провиантом благополучно достигла Мальты. Орден мальтийских рыцарей, этот смешной пережиток далекого прошлого, попытался выдвигать условия, даже сопротивляться, но после короткой бомбардировки Ла-Валетты, конечно же, капитулировал. Генералу особенно было приятно, что номинальным главой ордена был император Павел I. Невеселая история, связанная с Остужевым, оставила шрам в душе Наполеона. Это было странно: чертов русский исчез и, скорее всего, мертв, но что-то будто подсказывало — нет, жив, и состоится новая встреча. Так или иначе, эскадра пополнила запасы пресной воды и двинулась дальше, на восток.

— Считанные дни, и Нельсон будет знать, куда мы направляемся! — нервничал де Брюи. — Стоило взять больше транспортников с водой, чтобы вообще не приставать к берегу. Лучше бы оставили во Франции всех этих ученых.

— Ученые могут пригодиться, — Бонапарт спокойно читал. Он взял с собой целую груду книг о Египте — все, что смог найти, но не успел прочесть до отплытия. — А Нельсон все равно узнает, что в Гибралтаре нас ловить бесполезно, рано или поздно.

— Да уж лучше бы поздно! — пробурчал адмирал.

Бонапарт подмигнул Имаду, тихо сидевшему в уголке каюты с неизменной чашкой. Араб слабо улыбнулся в ответ. Его мучила морская болезнь, но генерал предполагал, что на самом деле есть и иные причины для беспокойства суфия. Скорее всего, он не слишком-то доверял смелому плану Наполеона, и страх адмирала передался ему. Между тем адмирал трусил отчаянно, и Наполеону оставалось только вздыхать: если уж де Брюи сам себя считает таким слабым моряком, то у Нельсона и правда все шансы.

— Но почему вы его так боитесь? По всем расчетам, эскадра Нельсона куда слабее нашей.

— Да, но у нас много транспортов! Это как стадо овец, которых должны защищать овчарки. А Нельсон придет с волками, и инициатива будет за ним.

— На вас не угодишь, де Брюи! — рассмеялся Бонапарт. — То мало транспортов, то много!

— У Нельсона почти не будет транспортов! У него развязаны руки, и он будет вести бой свободно. А я, по вашей милости, вынужден думать о «стаде»...

Адмирал вышел, не прощаясь. В дверях с ним едва не столкнулся Колиньи.

— Вы очень вовремя появились! — Бонапарт на минуту оторвался от книги. — Догоните нашего нервного де Брюи, и скажите ему, наконец, что отплывать надо немедленно после того, как корабли наполнят баки. Никакой паузы, пауза может все погубить. А вы что-то хотели мне сообщить?

— Какое-то суденышко ночью покинуло остров. Думаю, английские шпионы...

— И пусть! — Бонапарт, уверенный в успехе предприятия, весело взмахнул рукой. — Так и должно было случиться.

— Да, но меня что-то тревожит... — Колиньи помялся и решился. — Тут, на флагмане, матросы, вроде как, видели девушку. Но поймать никак не смогли — исчезала, как привидение. Глупость и матросские сказки, я понимаю. Только меня это тревожило, я искал... И нашел платок. Женский платок тонкой работы. Я оставил его как приманку, приготовил засаду. Но платок исчез бесследно, а теперь еще до меня дошло, что мальтийцы видели девушку, покидающую корабль.

— Вы как-то можете это объяснить, или просто пересказываете мне «матросские сказки», как вы правильно сказали?

— Не знаю... Игра наша очень опасна. Бывают удивительные люди. Пожалуй, я рад, что если девушка была, то уже покинула нас. Пойду, догоню адмирала.

Наполеон привык доверять Пчеле. Она стала частью его самого, самой лучшей и самой любимой частью. Мысли о том, что без предмета он, быть может, самый простой и заурядный человек, давно перестали его тревожить. Другое дело — Лев. Вот тут самолюбие иногда кусалось, и кусалось больно: смог бы он выиграть все эти великолепные битвы, если бы солдаты не верили всей душой каждому его распоряжению, не шли в бой с уверенностью в победе, в непогрешимости своего командующего? От этих размышлений, незаметно захватывавших его разум, портилось настроение на весь день, Наполеон становился раздражительным и вспыльчивым. И теперь знал, почему. Проклятые предметы требовали платы за свое использование! Они медленно, но верно убивали его. После того, как Имад и Колиньи рассказали ему об этих свойствах фигурок, генерал увидел подлинную картину происходившего с ним все эти годы. Одну Пчелу он еще мог выдержать, здоровье позволяло. Но и Лев, и Кролик, которого он часто надевал для забавы... Появился кашель по утрам, кололо в правом подреберье. Не за легендарным «Предметом предметов» вел Наполеон армию, а за Саламандрой, дающей и здоровье, и бессмертие. Несмотря на всю свою недоверчивость и скептицизм, в существование этого предмета он почти поверил. Все доказательства были налицо, не хватало только одного: живой Джины Бочетти.

Плавание продолжалось. Погода, которая была так важна для морских путешествий, благоволила эскадре, а больше ничто не могло помешать планам генерала. Приняв по утрам отчет о произошедших событиях от адмирала, Наполеон закрывался в каюте, откладывал в сторону все предметы и читал. Но раздражительность это не унимало: без Пчелы он намного хуже запоминал прочитанное, быстрее уставал. Раз за разом, отпустив пару корсиканских ругательств, он сдавался и возвращал злое насекомое на место, за пазуху. И как только предмет касался груди, все неприятности казались мелкими, а сердце наполняла могучая сила. Хотелось больше узнать, больше успеть, и тогда Наполеон читал ночи напролет, раскрывая перед собой древнюю и страшную историю страны фараонов. Порой он лежал до утра с закрытыми глазами, но не спал, а «переводил» прочитанное на язык, который открыли ему предметы. Перевод давался с трудом — было в правителях Древнего Египта нечто, что не могли дать им ни Пчела, ни даже Лев. Напротив, Львом они явно не обладали, хватало проигранных битв. Что же тогда было у них? Неужели таинственный «Предмет предметов», которого не видел даже Имад, посвященный во все тайны хранителей фигурки?

***

Лето выдалось жарким. Горячий южный ветер пек спину, словно Дюпон прислонился к голландской печке. Солнце слепило левый глаз, и приходилось щуриться, но он не мог оторвать взор от моря. Из-за мыса вот-вот должна была появиться лодка, но ее почему-то не было.

— Уже полдень? — спросил он, не оборачиваясь.

— Около полудня, — лениво ответила Кристин. — Не переживай так. Не придут — значит, завтра сами к ним придем. Им же хуже.

— Надо сегодня. Возможно, будет важная информация, надо успеть передать ее Гаевскому с Мари.

— Все-таки решился? Ну что ж, как знаешь. Очень уж молоденькая, и спит так крепко, улыбается...

— Пришлось решиться. Гаевский не старше. Да и ты совсем недавно еще... Впрочем, для меня ты и теперь совсем молоденькая. — Дюпон сунул руку в саквояж, ощупал рукоять пистолета, но достал флягу с водой. — Хочешь пить?

— Хочу. Но вот, кстати, и они, — Кристин отобрала у Клода воду. — Не забудь: при разговоре держись слева. Если сделаешь шаг назад, я стреляю.

— Кристин, я не первый раз имею дело с этими людьми. Пожалуйста, держи себя в руках. Это друзья.

— Пока они друзья — я не стреляю. — Кристин сделала несколько глотков и добавила: — Но если сделаешь шаг назад, положу всех. Я тебе не раз говорила: в отношении тебя больше церемониться не буду. Слишком долго искала, чтобы вот так просто потерять.

— Скоро мы уедем! — в который раз пообещал Дюпон, пристально следя за приближающейся лодкой. — Вот успокоим этого бешеного корсиканца, и уедем. Уедем от всего этого в родные края. Построим дом у моря, заведем кур и попугая.

— Ты только обещаешь! — Кристин одной рукой взлохматила ему седеющие волосы, а другой выложила из саквояжа пистолеты. — Клод, я серьезно, не забудь: шаг назад — сигнал.

Лодка медленно приближалась. Прищурившись, Дюпон рассмотрел пассажиров. Пять человек. Два гребца, они же охранники. Два немолодых араба, почти чернокожие от солнца. И еще одна фигура, женская, та, что интересовала его больше всех. Девушка-медиум, одна из двух сестер-близнецов. Она сидела, ссутулившись, не шевелясь, понурив голову. Дюпон уже знал: девушка смертельно больна.

— Давай так: если я сделаю широкий шаг назад и посмотрю в твою сторону — ты стреляешь. А во всех других случаях сидишь тихо. Я люблю тебя.

Не дожидаясь ответа, он встал и пошел к морю. Много лет Клод ждал встречи с Кристин, хотя и не верил в нее. И вот она здесь. Теперь в жизни появился смысл, и Дюпон сам не знал, хочет ли дальше продолжать войну за предметы, или и в самом деле, как обещал Кристин, мечтает уехать на Карибские острова, чтобы провести там остаток жизни. Раздумывая об этом, он ленивой походкой спустился с песчаного холма, и подошел к линии прибоя как раз в тот момент, когда причалила лодка. Оба гребца выскочили и втащили нос суденышка на берег. Только после они помогли сойти пожилым людям, и уже в завершение предложили помощь девушке.

— Ассалам алейкум! — приветствовал Клод арабов. — Она плохо выглядит.

— Ва алейкум ассалам, — кивнул тот из прибывших, что был повыше. — Аллах скоро приберет ее душу. Жаль, она сильно помогала нам последние годы. Каждый разговор с сестрой забирает еще каплю ее души. Я вижу, ты не приготовил нам достойной встречи... Как всегда, француз.

— Я думал, нам дорого время! — Дюпон не старался оправдаться. Деятельный по натуре, он просто не мог соблюсти все восточные формальности, к тому же, знал, что перед ним друзья. — Мне очень нужно передать кое-что нашим друзьям в Египте.

Араб перешел с французского на свой язык, который Дюпон понимал весьма слабо. Когда-то давно, когда линза выбросила его, истекавшего кровью, на берег Магриба, он выучил несколько слов по-арабски. Увы, и эти знания успели почти улетучиться из его памяти. Все, что ему оставалось — смотреть, как гребцы расстилают на берегу широкое полотнище ткани и бережно усаживают на него девушку. Потом над ее головой соорудили некое подобие палатки.

— Если это важно, то и правда, торопись, иноземец! — строго сказал высокий араб. — Она может умереть в любой момент.

— Как мне обращаться к ней?

— Никак. Просто говори то, что должна услышать ее сестра. Язык не имеет значения. И только самое важное.

— Тогда... — Дюпон прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Пусть передаст нашим друзьям в Египте, что Лев изменил планы. Он идет к Александрии, и хотя я еще попытаюсь его остановить, велики шансы, что он сумеет высадиться. Мы не знаем, зачем он туда направляется, но мой человек в его окружении заметил на корабле араба. Смысл его пребывания там нам не известен. Мой человек попытается узнать что-то еще. Он юн, но умеет выглядеть по-разному. Сейчас он юнга, но в Египте, если высадка удастся, попытается перейти в солдаты. Пусть они оставят для него знак: рисунок льва где-нибудь на видном месте. Это ведь возможно? Тогда мой парень сам попытается их найти. Вот. Это самое главное.

— Это действительно очень важное? Каждый разговор отнимает у девочки силы, и каждый может оказаться последним. Такой нужной связи с братьями на востоке у нас скоро уже не будет.

Араб ворчливо сказал что-то своим товарищам, и они принялись разбирать палатку. Девушка, с трудом шевеля губами, произнесла несколько тихих слов.

— Она говорит, сестра все услышала. А еще говорит, что попрощалась с ней на всякий случай, — магрибец вздохнул. — Ее сестру в Египте зовут Дия, с ней, надеюсь, скоро познакомится твой человек возле Наполеона. Но как этот британец, Нельсон, мог обмануться? Он, кажется, опытный моряк!

— Против него играет Лев! — напомнил Дюпон. — И, может быть, не только он. Что ж, у меня вечером встреча с Нельсоном, скоро уже должны появиться его корабли. Вам лучше исчезнуть. И еще — этот араб, вдруг ставший так близок Бонапарту...

— Есть у меня очень плохое подозрение на этот счет. Мы попробуем понять, кто это. Ах да, чуть не забыл! Дия сказала, что в Египте появилась женщина с Саламандрой. Ее фамилия Бочетти. До встречи!

— До встречи... — медленно проговорил француз и провел ладонью по лицу. — Этого еще не хватало!

Расставшись с друзьями, Дюпон, лениво загребая сапогами песок, вернулся к Кристин. Она, отложив пистолет, напилась из фляги и протянула ее Клоду.

— Мачт Нельсона пока не вижу, но Мари уже показалась. Кажется, с ней все хорошо.

Оторвавшись от горлышка фляги, Дюпон прищурился и разглядел вдалеке три фигуры — две высокие и крепкие и маленькую, стройную между ними. Да, пока с Мари было все хорошо, но на сердце у Дюпона было неспокойно. Он любил и как мог, старался опекать сироту, но не использовать в опасной игре ее удивительные способности проникать за любые двери и ускользать от преследователей, будто исчезая, было нельзя. Теперь ей предстояло оказаться в большой опасности — на корабле врага. Там спрятаться в случае опасности будет весьма сложно.

— Приветствую молодоженов! — обогнав своих спутников-телохранителей, Мари подбежала к Дюпону и обняла его. — Мсье Клод, я прекрасно позавтракала, жаль, что одна.

— Мы решили, что тебе надо выспаться хорошенько после дороги, — Кристин подошла и тоже обнялась с Мари. — Клод хочет снова отправить тебя в путь.

— Парус! — Дюпон первый заметил приближение корабля. — Что ж, времени осталось не так уж много. Мари, если разговор с Нельсоном пройдет хорошо, я хочу, чтобы бы отправилась с ним в Египет.

— В Египет? — удивилась только что срочно прибывшая из Тулона девушка. — Почему туда?

— Потому что явно туда и метит Бонапарт! Я не все еще понял в его маневрах, но, думаю, не ошибаюсь. Разузнал он кое о чем... Тебе, пожалуй, и не нужно этого знать, вдруг я ошибаюсь? Вообще, надеюсь, что Нельсон опередит Бонапарта и игра пойдет не по плану корсиканца. Но если нет... Отыщи Гаевского, и если он еще не связался с нашими друзьями, скажи ему, чтобы искал девушку Дию. Если среди тех, кто позовет его, такая есть — все в порядке. А еще ему скажи, и сама помни, что графиня Бочетти жива, находится в Египте и чертовски опасна.

Глаза Мари расширились от удивления.

— Да, да! У нее Саламандра, другого объяснения я не вижу. И ты держись от нее подальше. Вообще старайтесь беречь себя, следи там за Антоном.

— Может быть, я отправлюсь с Нельсоном? — нерешительно предложила Кристин. — Я больше знаю, и...

— Нет, Кристин, тут дело не в знаниях, а в способностях Мари. А знать кое о чем просто опасно. Мари, скажу для вас с Антоном одно: хуже всего будет, если Наполеон что-то узнал о подземелье Сфинкса. Больше ничего не скажу, не нужно пока вам знать. Если я ошибся насчет планов Бонапарта — исчезай в первом же порту, Нельсон опасный человек.

— Ну, уж это я умею! Что ж, ненадолго, значит, я с Антуаном расставалась... — Мари заметила толстый пакет, лежавший на песке. — Это для меня?

— Да. Спрячь его где-нибудь в своей каюте. Сделай вид, что тревожишься об этих бумагах. Ну, это для Нельсона, — улыбнулся Дюпон. — Пусть себе читает, там много интересного и как бы секретного. Он нам не друг, лишь временный союзник.

Семь кораблей английской эскадры легли в дрейф, и от флагмана вскоре отвалили две шлюпки. На кораблях открыли пушечные порты. Пусть берег был пустынным и хорошо просматривался, пусть эта встреча Нельсона и Дюпона была далеко не первой, все равно адмирал старался застраховаться от всех неожиданностей. С первой шлюпки тут же высыпали вооруженные матросы и растянулись цепью, готовые уничтожить маленькую группу встречающих при первом признаке опасности. Во второй прибыл сам адмирал. Уже спустя минуту Дюпон и Нельсон стояли друг перед другом, на некотором расстоянии от всех остальных. Состоялся обмен приветствиями и Дюпон перешел к делу.

— Адмирал, у меня срочная информация с Мальты. Он провел вас.

— Никто никого не провел! — Нельсон высокомерно поморщился. — Я уже и сам получил известия с Мальты и немедленно иду на восток. Французская эскадра захватила остров и пополнила запасы пресной воды. Я не надеялся на серьезное сопротивление рыцарей, но, честно сказать, они просто опозорились — боя почти не было! Надеюсь, застану Бонапарта там.

— Они уже ушли с Мальты! — Дюпон скрипнул зубами. — И где же Бонапарт теперь, по-вашему?

— Вряд ли он рискнет атаковать Стамбул. Значит — Египет, Александрия.

— Вы это серьезно? — Дюпон пристально всматривался в лицо адмирала. — Вы действительно так думаете, или играете? Нельсон, сейчас не до шуток. Давайте говорить открыто. Вы думали, он выскользнет в океан? Я вот уверен, что корсиканец действительно идет в Египет. Это не обман и не маневр.

Нельсон вздохнул и каким-то неуверенным движением вытер платком пот со лба.

— Данные, поступающие от наших шпионов... Они противоречивы. Бонапарт почти демонстративно собирался в Египет, собрал группу ученых для изучения пирамид, Сфинкса... — в голосе адмирала появились просящие интонации. — Дюпон, но ведь что ему делать в Египте? Что он получит? Наш флот сильнее, ему не удастся поддерживать регулярные сношения с Францией. Мы имеем влияние на Турцию, а номинально Египет — владения султана. Не в Индию же, в самом деле, он собирается прорваться? Все народы на его пути будут воевать с христианами, а корпус не так велик.

— А может быть, он узнал, что в Египте есть что-то интересное для него? Вам имя Бочетти ничего не говорит? Эта дама сейчас как раз там.

Нельсон скривился. Буквально два дня назад он получил информацию о женщине, предположительно владеющей Саламандрой. Это нужно было еще проверить, но адмирал всерьез задумался уже тогда. По плану он должен был отвести эскадру от пролива только затем, чтобы Бонапарт прошел Гибралтар и отправился к берегам Ирландии. Но что-то тревожило Нельсона. И вот теперь оказалось, что Бочетти и правда, жива.

— Так у нее Ящерица, да? — адмирал стукнул кулаком о ладонь. — Но вести армию за одной женщиной? Она сбежит!

— Это если она сама не заинтересована во встрече! — Дюпон заговорил тише. — Мои люди своими глазами видели ее смерть. А еще она, надо полагать, была влюблена в генерала. В каких они отношениях теперь — я не знаю, но можно ожидать худшего. Одним словом, адмирал, Египет нужен Бонапарту. Всего я не знаю, но умоляю вас — идите туда, сорвите его планы.

Нельсон склонил голову, размышляя. Послушав Дюпона, он нарушал приказ. Но в Лондоне могли ошибиться, и исправить ошибку можно было только теперь, немедленно. С минуту он молчал, прикидывая последствия своего решения.

— Черт с вами, Дюпон, поверю вам! Но тогда я должен отплыть сейчас же. У Бонапарта много вспомогательных судов, они его задержат!

— Одна просьба! — француз схватил за рукав адмирала, уже шагнувшего в сторону моря. — Не могли бы вы доставить в Александрию девушку? Ее зовут Мари, она моя родственница, у нее там дела.

Нельсон посмотрел на стоявшую в стороне Мари, потом на Дюпона и расхохотался. Игравшие в игру вокруг предметов стороны то вели ожесточенные войны, то заключали временные перемирия и союзы. Но почти никогда не говорили об этом прямо.

— Решил отправить родственницу на войну в мусульманскую страну? Да, Дюпон, ты страшный человек! Но я джентльмен, пусть отправляется с нами.

Доставить, по сути, вражеского агента по назначению — это иногда полезно. Дюпон имеет представление о честной игре — хотя все так относительно! — и однажды тоже окажет небольшую услугу в ответ. Предмета же у девушки нет, на это Дюпон не пошел бы никогда. Осталось только покопаться в ее вещах, но на это во время плавания время найдется.

Шлюпки полетели к кораблям, а уже через несколько часов отряд соединился с основными силами эскадры. Заработали сигнальщики, и скоро флот стремительно двинулся на восток, к Египту. Не обремененными транспортами, не несущие лишнего груза, и к тому же управляемые лучшими моряками в мире, корабли рассекали килями воду Средиземноморья днем и ночью. Нельсон уверенно вел эскадру прямо к цели, и волны словно расступались перед ним. Всегда попутный ветер! Моряки говорили, что адмиралу помогают все морские черти, которых он в молодости в карты обыграл. Но правда была проще: на груди Нельсона висела серебристая фигурка Дельфина.

Настал час, когда показались берега Египта. Но флота французов нигде не было видно. Понадобился лишь день, чтобы Нельсон твердо знал: Бонапарта здесь нет и не было. Дюпон ошибся и заставил ошибиться его! В ярости Нельсон повел эскадру к Стамбулу, чтобы окончательно убедиться в своем поражении. Сойти на берег Мари он не позволил и заключил девушку под арест.

***

Прошло совсем немного времени после отплытия англичан, и успокоившиеся уже было, жители Александрии снова бежали к берегу. Как ни велика была эскадра Нельсона, этот флот и вовсе поражал воображение египтян. Он приближался, заслонив парусами горизонт, приближался неотвратимо, как лава извергавшегося вулкана. Местные начальники, до смерти перепуганные англичанами, теперь и вовсе не знали, что делать. Когда первое остолбенение прошло, из города хлынул поток беженцев. Мамелюки, саблями прорубая себе дорогу, в панике скакали по улицам, пытаясь найти хоть какое-то решение.

Потом заговорили пушки. Бонапарт решил сразу дать понять, зачем он здесь, а заодно продемонстрировать точность своих артиллеристов. После демонстративной бомбардировки к берегу пошли шлюпки с десантом. Мамелюки дрались, но не смогли даже собрать количество войск, достаточное для серьезного отпора. А шлюпки все сновали и сновали между кораблями и берегом, привозя подкрепление, пушки, боеприпасы, лошадей, фураж... Все было организовано как всегда прекрасно. Наполеон смотрел на это с борта флагманского корабля и поглаживал сквозь мундир Пчелу. Она умела строить сложные, но безотказно работающие конструкции. Трудолюбивая, надежная пчелка.

Бонапарт отошел от борта и поманил за собой Колиньи и Имада. Араб выглядел совершенно потрясенным той легкостью, с которой французы брали древний город.

— Мне сообщили, что англичане были тут совсем недавно! — доложил Колиньи. — Мои люди уже думали, что все пропало. Но Нельсон надолго не задержался.

— Вот как? — генерал нахмурился, но тут же рассмеялся. — Ну что ж, значит, повезло! Вероятно, слишком хороший моряк — это уже плохо. Способностями к навигации в открытом море нашего адмирала я не слишком доволен, медленно шли... Но как, черт возьми, Нельсон смог добраться так быстро от Гибралтара?

Он посмотрел в разноцветные глаза Колиньи и подмигнул ему. Бонапарт знал от помощника, что Нельсон не простой моряк.

— Да, иногда необходима помощь случая. Но надо серьезно подумать, почему он решился отступить от первоначального плана. Впрочем, это потом. Сейчас ступайте на берег и собирайте информацию. Я хочу знать о Бочетти все.

— Но она в Каире.

— Она была здесь, и оставила следы. Узнайте все, и не стесняйтесь в средствах. Возьмите лучших людей, покажите аборигенам твердость руки — на первых порах это всегда полезно. Ступайте! — проводив глазами Колиньи, Наполеон повернулся к Имаду. — Ну, а вам, наверное, надо наладить контакт с вашими братьями? Я имею в виду тех, кто придерживается вашей точки зрения на пророчество.

— Сейчас в городе паника... — араб бросил взгляд в сторону Александрии, откуда доносилась непрерывная стрельба, прерываемая лишь буханьем пушек. — И, не могу лгать тебе, Махди, я напуган. Солдаты могут принять меня за местного. Лучше выждать день-другой, пока все немного уляжется. Я дам им знак, и они придут сами. И...

Он неожиданно заметил молодого матроса, который что-то поправлял в такелаже прямо у них за спиной. Когда Имад осекся, обернулся и Бонапарт.

— Это еще кто?! — мгновенно вскипел он. — Убирайтесь!

Юнга, бормоча какие-то извинения и спотыкаясь, убежал прочь. Наполеон отметил про себя, что паренек во время плавания попадался ему на глаза уже не раз.

«Надо напомнить потом о нем Колиньи, пусть разберется, — подумал генерал. — Возможно, Нельсон потому и успел так быстро, что быстро получил информацию от шпиона».

— Мой господин! — снова заговорил Имад. — Эта женщина... Она опасна. Она будет соблазнять вас, обещать вам то, чего не сделает, и порой можно...

— За кого вы меня принимаете, Имад? Бочетти якобы влюблена в меня. Если это так — прекрасно, у меня найдется способ еще и помочь ей в этом. Но рассчитывает она на что-либо совершенно напрасно. Ступайте, Имад, выпейте чаю. И не надо меня ни о чем предупреждать — я давно предупрежден.

Поглядывая на берег и шлюпки, Бонапарт достал из кармана письма Бочетти, адресованные Колиньи. Она умоляла о встрече с генералом, просила бывшего шефа поговорить с ним о ней. Джина признавалась в любви, и сам стиль писем, весьма сумбурный, о многом говорил. Графиня писала, что готова отдать ему все, даже фигурку Саламандры, дарующую бессмертие. Имад говорил так же, а вот Колиньи высказывал на этот счет некоторое сомнение. Но охотник за предметами подтверждал: убить владельца Саламандры практически невозможно, а главное — она защитит от пагубного воздействия других предметов.

«Любовь или ловушка? — Бонапарт погладил Пчелу. Всколыхнувшееся было в груди мужское самодовольство тут же притихло. — Если любовь, то ты, Бочетти, просто сумасшедшая. Надо быть осторожнее — во влюбленных женщинах опасно, прежде всего, вот это сумасшествие. Пишет письма о любви, а сама живет с мамелюком. Нет, надо быть предельно осторожным! Но как хочется поскорее получить фигурку! С нетерпением жду личной встречи, Джина!»

Глава четвертая. Обратная сторона любви

1812 год

В свои тридцать восемь лет Джина выглядела куда моложе и свежее. Она давно перестала играть с именами, и навсегда осталась графиней Бочетти. Ненависть, мучившая ее уже многие годы, сделала ее смелой. Да, она авантюристка, да, за ней тянется длинный хвост приключений на трех континентах. Что ж, зато графиня — деловой человек, и дела ей можно поручить самые необыкновенные. А еще она человек страшный. Странным образом ненависть и злость не старили ее, а наоборот, будто дарили силы. Джина ждала отмщения, и верила, что оно наступит.

Она ехала на высоком белом жеребце, сверкая на летнем солнце длинными, крупными золотыми серьгами. Рядом, временами подкручивая усы, величественно покачивался в седле полковник Збаражский. Фамилию его она выговорить не могла, но легко выучила показавшееся ей забавным имя: Войтек. Мужчины такого типа ее мало привлекали, но Джина не могла не признать, что определенный шарм в полковнике присутствовал. Высокий, широкоплечий, с крупным мясистым носом и косматыми бровями, он выглядел для итальянки довольно милым, когда как ребенок хохотал за обедом, или когда, выкрикивая польские ругательства, орудовал саблей так, что кровь врагов летела во все стороны. Однажды вот так оказалось забрызганным лицо Джины. Она пообещала Збаражскому, что если это еще раз случится, она его пристрелит, но именно в тот миг поняла, что уступит его ухаживаниям.

Полковником он был примерно таким же, как и Бочетти графиней. Джина даже не была уверена, что он живет под тем именем, что ему дали при рождении, но это ее и не волновало. Важнее было то, что очаровавшись итальянкой, которая вела себя так, будто Збаражский ее должен бояться, а не наоборот, поляк принял ее предложение, и даже вернул аванс. Тогда они сидели за столом в корчме в западной Польше. Бочетти задумала налет на австрийский отряд, перевозивший кое-какие ценности. Ценности ее не интересовали, ей был нужен один французский офицер, лично близкий к Колиньи. С ним Джине очень хотелось поговорить наедине. Но сообщать об этом польскому авантюристу было нельзя, и Бочетти отчаянно торговалась. Сначала Збаражский потребовал денег для людей, которых он соберет, чтобы получить выгоду в случае провала нападения. Он получил требуемое, и тут же заявил, что этого, вообще-то, мало. А потом вернул аванс и попытался поцеловать графиню. Она вывернула ему палец, и готова была сломать его, скажи наглец еще хоть слово. Но полковник только рассмеялся и сказал, что будет надеяться на расположение ясновельможной пани.

Налет удался. Збаражский и его отчаянные поляки получили барыш, а Джина — офицера. Ей нужно было узнать о Колиньи как можно больше. Колиньи был тем псом, который не позволял графине добраться до главного блюда своей жизни — мести. Его люди всегда гнались за ней, она ускользала, а потом сама хватала охотников, чтобы узнать еще немного о враге. Эти длинные ночи, когда она заставляла врагов плакать и клясться, что они сказали все, стали для Джины отдушиной в жизни, полной вечной борьбы. Она хорошела после таких ночей, будто и не махала кнутом, не разводила огонь, не резала чужую плоть. Утром она вспоминала себя прежнюю и понимала, что в молодости, до встречи с Бонапартом она была пусть и воровкой, пусть и циничной авантюристкой, но все же обычной женщиной, которую испортила серебристая фигурка Саламандры. Теперь в ней осталось мало человеческого, но то существо, которым стала Бочетти, было этим вполне удовлетворено.

Збаражский откровенно забавлялся. Забавлялся, когда пил и забавлялся, когда убивал. Вот и Бочетти он воспринял как очередную забаву, игрушку. Но относился он к игрушке очень бережно. Только не потому, что любил, а потому что игрушка и правда была редкой, второй раз в жизни встретить такую забавную женщину маловероятно. Она не позволяла ему присутствовать на своих допросах, но когда приходила в спальню вся в крови, полковник просил ее не спешить мыться. Джину и саму дразнил, возбуждал этот запах. Вот так и прожили они вместе полгода, до самого начала Русской кампании. На эту войну у Бочетти были свои планы, и она очень надеялась их реализовать. Вместе с отрядом головорезов они въехали на территорию Российской Империи вслед за французскими войсками. Збаражский развлекался, бойцы набивали карманы, а Джина продвигалась все дальше на восток. Схваченных офицеров она допрашивала в своем стиле и о ходе кампании знала больше, чем иной генерал.

Отряд быстро прославился. Их своеобразной специальностью стали французские обозы, двигавшиеся с востока на запад. Привыкшая грабить армия торопилась отправить добро на родину, облегчить свои тылы. Обозы охраняли веселые, беспечные солдаты: им выпала удача отдохнуть от тяжелых боев и еще более тяжелых маневров. Полторы сотни мерзавцев, отобранных Збаражским из лучших бойцов, как правило, превосходили их даже числом. Ничего удивительного, что меньше чем через месяц за отрядом полковника началась охота.

Они гнались за ними как стая гончих, но дичь попалась опытная, словно матерый кабан. Тем более что в отряде было несколько литвинов, хорошо знавших здешние места. Французы несли потери, у преследователей сменилось уже два командира, причем один был убит метким выстрелом Збаражского. Как-то раз французам удалось захватить одного разбойника, и когда отряд, сделав обманную петлю, уходил от погони по следам охотников, они увидели висящий на дереве обезображенный труп.

— А он долго умирал! — усмехнулся в усы Збаражский. — Честно говоря, даже не представляю, как можно было такое проделать с еще живым человеком. Или они издевались уже над трупом?

— Мне нравится, как они нас ненавидят! — рассмеялась Джина. — Давай и мы заведем такую привычку: вешать французов, предварительно как следует, развлекшись ими? Не важно, над живыми или мертвыми, важно, чтобы боялись!

— Не вижу причин делать исключение для русских!

— Да, без исключений! Немцев, австрийцев, всех! — Бочетти посерьезнела. — А когда они пошлют против нас дивизию, когда мы исчерпаем все их терпение, то разобьемся на мелкие группы и уйдем на восток. И сменим манеру поведения, это собьет их с толку. Я хочу держаться ближе к основным силам армии, а они быстро идут к Москве.

— Да, Наполеон, безусловно, победит русских, — полковник тоже помрачнел. — Вроде бы и хорошо, ненавижу их, особенно за Суворова, но не верю, что Наполеон даст моей Польше независимость.

— Тебе не наплевать на Польшу?

Збаражский приосанился, хотел было ответить резко, но вдруг рассмеялся.

— Наплевать, вообще-то! Но ты не говори так при моих людях. Эти негодяи все же предпочитают считать себя патриотами.

После нескольких удачных налетов обоз отряда стал слишком большим. По предложению Джины, которую судьба награбленного добра вовсе не интересовала, часть людей решено было отправить с обозом назад, в Польшу, чтобы они припрятали добычу до лучших времен. Французов, в очередной раз подобравшихся опасно близко, следовало отвлечь.

— Нападем на них, полковник! Атакуем прямо в лоб! Этого они точно не ожидают, опешат от удивления, а потом отступим и поведем их в другую сторону.

— Почему бы нет, моя прекрасная пани! — полковник в очередной раз с интересом заглянул Джине в глаза. — Иногда мне кажется, что вы вовсе не боитесь смерти.

— Боюсь, — призналась Бочетти. — Хотя были и другие времена.

Все было проделано так, как они и планировали. Среди бела дня, не устраивая никакой засады или предварительного обстрела, отряд атаковал вытянувшихся в колонну французов. Передние ряды вынуждены были отступить, задние подтянуться, но когда эскадрон построился для атаки, разбойники Збаражского уже скакали прочь, оставив на дороге несколько вражеских трупов. Взбешенный командир французов первым с саблей в руке поскакал в погоню, но до самого вечера настичь мародеров так и не смог. С наступлением темноты усталые поляки, воспользовавшись услугами проводника, тихо прошли лесом к отдаленному литовскому селу. Жителям щедро заплатили — Бочетти предпочитала действовать так. В некоторых отношениях деньги сильнее страха, ведь сообщи крестьяне о своих постояльцах, им пришлось бы все вернуть.

Удобно расположившись по домам, усталый отряд уже уснул, когда часовые сообщили полковнику о приближении французов. Это было странно: ночью, в чужой стране, солдаты вели себя очень осторожно. Збаражский объявил тихую тревогу, но покинуть село, они уже не успели. Все было готово к отчаянной сечи, но французы оказались вовсе не преследователями, а лишь небольшой, в двадцать человек группой, следовавшей с запада к действующей армии и везшей почту из Парижа. Именно из-за действий Збаражского и его людей, французы решили объехать опасный район, заблудились и теперь, счастливые, собирались найти ночлег в случайно попавшемся селе. Дело обернулось для них, как можно догадаться, не лучшим образом. Джина и полковник застрелили первых двух, просто выйдя на крыльцо. Офицеров, конечно же, попытались взять живьем, но удалось это лишь с одним, оглушенным ударом ружейного приклада. Когда он открыл глаза, то сквозь заливавшую их кровь увидел Джину Бочетти и содрогнулся всем телом.

— Что? Много обо мне слышали, капитан? — Джина заботливо обмыла ему лицо. — Если слышали, что я мучаю таких, как вы, до смерти, то вас не обманули. Так и будет, поэтому вам нет смысла что-либо скрывать. Более того, если я увижу, что вы рассказываете мне все сами, то быстрее убью, а это, будьте уверены, в ваших интересах.

— Вы страшная женщина! — капитан улыбнулся, осматриваясь. — Просто исчадье ада. Да, я слышал о вас.

— Значит, понимаете, что чуда, которое могло бы вас спасти, не произойдет. Я не люблю чудес, и не допускаю их. — Бочетти, играя, водила остро отточенной бритвой, ему по груди, и мундир спадал клоками. — У меня к вам есть несколько вопросов, касающихся состояния дел Франции, армии, и лично Императора. Что вы знаете о Наполеоне, видели ли его? Вам известно имя Колиньи? Да, и, кстати, не стесняйтесь плакать. Меня это совершенно не смутит.

— Посмотрите мне в лицо, Джина.

Вздрогнув, она исполнила просьбу и увидела перед собой не незнакомого симпатичного капитана, а Антона Гаевского, которого много лет назад пыталась застрелить. Он повзрослел и возмужал, но Бочетти узнала его сразу. Мастер перевоплощения, беспредметник! Такому и грим не нужен.

— Гаевский... — протянула она. — Похоже, мне сегодня очень повезло. И все же...

Она разорвала на нем остатки мундира и рубашки. Шрам, оставленный ее пулей, был именно там, где и должен был находиться.

— Да, это я, — Гаевский смотрел на нее, не пытаясь скрыть ненависти. — И я хочу купить себе жизнь.

— У тебя есть цена? — Джина поднесла бритву к его глазам. — У всего есть цена, но моя цена...

— Месть, — твердо сказал Антон. — Я давно это понял. И мне нет никакого смысла мешать твоей мести. Наоборот, я действительно готов помочь тебе... Хотя и втайне от моих друзей. Я откомандирован в штаб, на должность адъютанта. Я буду совсем рядом с Императором.

Джина отошла от него и задумалась. Она уже просмотрела бумаги «капитана» и знала, что он не лжет. Как именно его использовать, будет еще время подумать. Бочетти быстро вернулась и точным, легким движением оставила отметину на его щеке.

— Это чтобы ты не забывал обо мне никогда, — объяснила она. — Хорошо, пока будешь жить.

Короткий остаток ночи Гаевский провел под охраной в сарае и даже успел немного поспать. Но уже на рассвете отряд быстро собрался, и вскоре привязанный к седлу Гаевский ехал рядом с Бочетти и полковником. Збаражский смотрел на него зло, ему изменение привычек Джины совершенно не понравилось.

— Не хотите объяснить мне, в чем дело, графиня?

— Я не обязана ни в чем перед вами оправдываться! — ответила она, думая совсем о другом. Ее тонкие ноздри раздувались, то ли от ярости, то ли от предвкушения чего-то. — Он может мне пригодиться, вот и все.

Вскоре пришлось остановиться — и впереди, и справа послышались звуки приближавшейся битвы. Посланные разведчики доложили, что северный корпус русских контратаковал и теснит французов. Некоторые части и вовсе оказались разбиты и теперь их остатки отступали порознь, пытаясь в суматохе присоединиться к другому отряду. Стоя рядом с Бочетти на опушке леса, заросшей густым кустарником, Гаевский с тоской наблюдал за уничтожением такой группы, состоявшей из примерно десятка французов. Они успели дать по нагнавшим их русским один слабый залп — сержант сумел их построить. Но противники, не дожидаясь следующих выстрелов, сразу ударили в штыки. Солдаты попались опытные, никто не побежал, но и сдаваться никто не стал. Состоялся короткий бой, в ходе которого почти все французы были истреблены. Но более всего внимание Гаевского привлек центр этого боя, который странным образом завязался вокруг насмерть перепуганного мальчишки с барабаном.

Безоружный и испуганный, он лишь путался у всех под ногами. Французы пытались защищать мальчишку, прикрывать его, но и русские его не трогали. Так он и топтался на месте, уворачиваясь от мнимых ударов и обнимая барабан. Наконец, кто-то случайно толкнул его, он упал и свернулся калачиком. Когда русские уводили его и немногочисленных пленных, мальчик и тут барабан потащил с собой. Ему не стали мешать.

— О чем задумался, Гаевский? — спросила его графиня, убирая так и не пригодившийся пистолет в кобуру. — Идите к коням, надо уходить отсюда.

— Так, пустяки всякие вспомнились... — усмехнулся Антон и послушно поплелся следом.

На самом деле он вспомнил пески Сахары. Он был на пару лет постарше этого мальчика с барабаном, но тоже еще совсем юн. И у него тоже был барабан. Армия шла под пылающим солнцем Египта, ничего еще было не ясно, но солдаты были преданы своему генералу так же истово, как вот эти — своему Императору. Даже сам Гаевский иногда чувствовал желание идти в бой за Льва, и выбивал дробь со всей старательностью.

Глава пятая. Битва у пирамид

1798 год

Песок и солнце. Солнце и песок. Больше ничего нет — только солнце, солнце, солнце и песок, песок, песок. Они везде. Но хуже всего песок в сапогах. Ноги растерты до крови, опухли, но надо идти, и барабанщик шел, как и вся армия. Единственное, что развлекало солдат во время этого марша — налеты мамелюков. Дико кричащим, дерзким наездникам ни разу не удалось добиться хоть малейшего успеха — несмотря на усталость войска, усиленную жарой. Генерал Бонапарт отбирал лично почти каждого солдата, поражая всех своей необычайной памятью на лица и имена. В Египет отправились лучшие из лучших, и за своего льва-генерала сами бились, как львы. Мгновенно выстраивались в каре, разворачивались пушки, и вот уже мамелюки скрываются за горизонтом, оставив на песке Сахары множество трупов.

Когда Гаевский, используя свою способность к полному перевоплощению, ускользнул с корабля от уже собиравшихся его арестовать гренадеров Колиньи, он переоделся в заранее украденную форму солдата и в суматохе пристал к пехотному батальону, в котором был убит один из барабанщиков. Барабан тогда, в Александрии, показался легким. Но теперь, на подступах к Каиру!.. После многодневного марша он будто набился песком. Лямка ремня нещадно терла плечо, а на бедре от постоянных ударов при ходьбе образовался большой синяк. Но странное дело — желания бросить все, и на привале поискать себе местечко покомфортнее, не возникало. Антон чувствовал себя частью батальона, и ему это, несмотря ни на что, нравилось. Батальон был частью армии, а армию вел за собой обладатель Льва.

И однажды на рассвете кто-то закричал:

— Пирамида! Я вижу Великую Пирамиду!

Потом самые зоркие разглядели все три сооружения. До них оставалось всего несколько лье. Каир и Гиза оказались прямо перед армией Бонапарта, непобедимой и неудержимой. В тот день Наполеон приказал устроить дневку, и, воспользовавшись этим, Гаевский подобрался к ставке как мог близко. Генерала он так и не увидел, но смог подслушать разговор Мюрата с командиром своей дивизии, генералом Дезе.

— Значит, оттянув нас подальше от моря и Александрии со складами, растянув коммуникации, они решили дать сражение в сердце своей страны? — задумчиво рассуждал Дезе. — Оригинальная тактика, обычно все же стараются не допустить разорения населения.

— Восток! — усмехнулся Мюрат. — Здесь не очень думают о населении, здесь нет граждан. Что ж, они поступили мудро. Пока мы спешили, мамелюки мобилизовали арабов, подтянули кое-какую артиллерию, а еще запросили помощи у турок, и получили ее как раз вовремя.

— Как — «помощь от турок»?! — воскликнул Дезе. — Стамбул ясно давал понять, что защищать мамелюков не станет, что они мятежники!

— Не хочу сказать, что Наполеона провели... — кавалерист задумчиво пнул сапогом песок. — Еще в Париже он говорил мне, что понимает: турки не станут терпеть европейцев на земле мусульман. Тем не менее, мы надеялись, что появление здесь французской армии заставит Стамбул держаться подальше от Лондона и поближе к Парижу на какое-то время. Новостей особых нет, но, похоже, турки поддались давлению Англии. По крайней мере, я так думаю. Так или иначе, но больше двадцати тысяч янычар примут участие в битве.

— Проклятье! Да это превосходит всю нашу армию! — огорченно качал головой Дезе. — Я, конечно, уверен в победе, но потери...

— Десять тысяч мамелюков, вот кто меня беспокоит! Прекрасная кавалерия. Мои бойцы не хуже, но мамелюков больше и в бой они идут совершенно бесстрашно. Фаталисты, верят в свой рай. Я уже говорил Наполеону: открытое столкновение кавалерии опасно. Верю, что он, как всегда, все понял и предусмотрел заранее.

— Удачи вам завтра, дорогой Мюрат!

«Завтра... — подумал Гаевский, когда генералы расстались, пожав друг другу руки. — Завтра сражение. Завтра решится судьба экспедиции. И если мы проиграем, Лев окажется в опасности — путь к Александрии долог, и будет труднее дороги сюда. Возможно, появится шанс похитить Льва... Или сделать попытку во время битвы?»

Сигнала от суфиев, друзей Клода Дюпона, Антон пока не получил. Скорее всего, это было связано со стремительным передвижением армии. В свои шестнадцать Гаевский, выполняя всевозможные поручения, побывал во многих передрягах, а однажды его чуть не убила из пистолета итальянская авантюристка. Он воевал на Рейне, потом принимал участие в итальянском походе Бонапарта, и свист ядер не пугал его — возможно, потому что Антон был еще очень юн. Он думал только о предмете. Лев еще только встряхивался, просыпаясь. Он напрягал мускулы, проверяя их, выпускал чудовищные когти, разевал клыкастую пасть. Но находясь рядом, Гаевский чувствовал скрытую пока еще чудовищную мощь страшного предмета.

«Не верю, — мысленно решил он. — Не верю, что мамелюки победят Бонапарта. Лучше пока не вызывать подозрений и быть со своим батальоном. А завтра все решится».

И битва у пирамид произошла.

***

Противник будто сам решил помочь Бонапарту: два мамелюка, Мурад Бей и Ибрагим Бей построили свои армии на разных берегах Нила. Французы в своих расчетах предусмотрели варианты форсирования великой реки и имели речной флот, но он не понадобился.

— Разделенные силы, два командующих, наверняка не ладящих друг с другом — что может быть лучше?! — Наполеон во всем штабном шатре один был в прекрасном расположении духа. — Я не сомневаюсь в нашей победе. Стройте каре! Мы идем на сближение! И не забывайте: ослов и ученых — в середину. Ни тех, ни других нельзя терять, здесь мы других не достанем.

Спустя несколько минут, в сопровождении о чем-то спорящих между собой генералов, Бонапарт вышел из шатра и поднялся на небольшое возвышение. Проходящие прямо перед ним солдаты приветствовали своего командующего. Тогда Наполеон показал на пирамиды и прокричал:

— Солдаты! Вы пришли в эти края, чтобы вырвать их из варварства, принести цивилизацию на Восток! И спасти эти прекрасные края от ярма Англии! Мы собираемся вести бой. Думайте, что эти памятники с высоты сорока веков смотрят на вас!

Яростный крик заглушил его последние слова. Командиры бегали вдоль строя, придерживая рвущихся в бой солдат. Их вел Лев. Донеслись крики и с другого берега Нила — там собралось множество жителей Каира, молящих Аллаха о поражении неверных.

Мурад Бей, а именно с его армией решил Бонапарт покончить сначала, одним флангом прижимался к реке. На другом фланге его армии, уже в песках, была сосредоточена страшная конница мамелюков. Французы шли пятью широкими каре, внутри которых двигались обозы, ученые и ненужная пока конница. Пушки двигались вместе с каре, прикрывая их углы.

Вскоре мамелюки провели пробную атаку на одно из каре. Даже без помощи пушек французы могли бы ее легко отбить, одними только ружейными залпами. Храбрость восточных наездников ничего не смогла поделать с ровными рядами гренадеров, беспрекословно выполнявших команды. Каре двигались вперед, отбивая новые и новые атаки, все более ожесточенные. Мурад попробовал двинуть вперед спешно собранную и плохо вооруженную армию феллахов, но те просто не умели воевать. Как только ядра разметали в клочья несколько десятков бойцов, феллахи побежали, смешав строй готовившихся к атаке мамелюков. Противнику пришлось тратить время, чтобы остановить бегущих, а каре все так же неумолимо продолжали наступление.

Тесня мамелюков, французы заняли селение Ембамех, без особого труда выбив оттуда подавленный развитием событий гарнизон. В отчаянии Мурад Бей собрал несколько тысяч мамелюков и приказал им, во что бы то ни стало прорвать строй. Страшная, визжащая лава, сверкая клинками, понеслась на каре генерала Дезе. Отбивавший ритм шага барабанщик сбился и оглянулся на солдат позади.

— Сюда, быстрее! — закричал усатый гренадер. — Проползай прямо у меня под ногами!

Гаевского не пришлось просить себя дважды — атака мамелюков заставила задрожать его колени. С восторгом смотрел он изнутри остановившегося каре, как разворачивалось перед ними море всадников, и как бесстрашно ждали встречи с ними французы. Заговорили пушки, оставляя заметные пустоты в рядах атакующих, потом два залпа успели дать гренадеры. Снова, все вместе, выстрелили пушки картечью почти в упор, и все заволокло дымом. Антон был уверен, что с мамелюками покончено, но из облака дыма вдруг вылетело сотни две бойцов, все черные от копоти. Штыки гренадеров вонзились в груди их лошадей, но продавливая строй и отчаянно размахивая саблями, мамелюки отважно шли на смерть. И свершилось чудо — нескольким десяткам всадников удалось ворваться в центр каре.

Гаевский, не желая геройствовать на чужой войне, вместе с барабаном мигом взлетел на ближайшую повозку с фуражом. Он ждал появления новых всадников — прорванное каре было бы обречено. Но слишком много мамелюков осталось лежать на песке во время атаки. К окровавленным героям не пришла помощь, и в считанные минуты всех их перекололи штыками вместе с ни в чем не повинными лошадьми. Каре сомкнулось, перестроилось, раненых положили на повозки — и вот снова поступил приказ Дезе двигаться вперед.

Один из солдат, проходя мимо трупа мамелюка, вдруг чем-то заинтересовался и ткнул его штыком в живот. Потом присел на корточки, поднес что-то поближе к глазами и вдруг закричал во весь голос:

— Золото! У него в поясе зашито золото, много монет!

Приказ Дезе тут де оказался временно забыт. Солдаты кинулись осматривать трупы, раздались новые крики радости. Мамелюки шли в бой, неся в своих поясах все свое богатство. На время каре просто не могло дальше двигаться — солдаты выбегали из строя, чтобы осмотреть убитых. Говорили, что у некоторых монет было больше сотни! С большим трудом генералу удалось привести солдат к подчинению и продолжить битву.

К вечеру все было кончено. Феллахи, увидев, что почти вся конница мамелюков перебита, а янычары отступают, в панике бросились к судам. Мамелюки убивали их десятками, но феллахами овладела паника. Многие кидались в Нил, надеясь переплыть реку. Мурад Бей приказал сжечь суда. Отряд бедуинов, увидев исход сражения, скрылся в пустыне. Сам Мурад отступил к югу, в Верхний Египет, чтобы продолжить борьбу, а так и не принявший участия в битве Ибрагим ушел к Сирии. И тогда французы снова бросились к трупам мамелюков. Всю ночь они метались по пустыне, по Каиру, по Газе, по берегам Нила, отыскивая, что бы еще украсть. Бонапарт не мешал им, приказав лишь выставить боевое охранение и следить за пожарами. Он был абсолютно уверен: появись сейчас враг, эти мародеры немедленно встанут стройными рядами под знамя Льва.

Воспользовавшись общим беспорядком, Гаевский оставил надоевший барабан и отправился в Каир. И вот тут, при свете факелов у большого дома, где остановились штаб и командующий, он увидел рисунок льва на стене. Он был исполнен углем и явно второпях, и Антон сразу понял, что это и есть сигнал. Он подошел и небрежно, будто случайно провел по рисунку рукой. Потом не спеша, но внимательно прислушиваясь к каждому шороху, отступил в темный переулок.

— Ты пришел по следам Льва? — тихо спросил его юный и нежный женский голос.

— У тебя хороший французский, — соврал Гаевский. — Меня зовут Антуан, или просто Антон.

— Мое имя Дия. Несколько наших людей погибло этой ночью, и пришлось мне оставить для тебя знак. Я сразу скажу важное: в Гизе появились христиане, которые ищут всех, кто знает о подземелье Сфинкса. Ими управляет человек по имени Колиньи.

— Его надо остерегаться! — Антон потихоньку подошел к девушке вплотную, но лица не мог разглядеть из-за накинутого бурнуса. — Он чрезвычайно опасен. Ты давно здесь? Генерал Бонапарт в доме или еще не прибыл?

— Не знаю. Это дом Абу-Бакара, знатного бея. Он был убит сегодня. Вот еще! — Дия всплеснула руками, что-то вспомнив. — Мои хозяева просили передать, что незадолго до сражения в городе появились два человека из... Русия?

— Россия! — Гаевский насторожился. — И что же?

— Они прибыли вместе с янычарами из Турции. Это странно, янычары не любят христиан. Значит, кто-то властный приказал им. Значит, они не простые люди. Их интересовал ход битвы, потом они исчезли. Мы думаем, что они — охотники. Но они пришли за Львом, Сфинкс их, кажется, не интересовал.

— Сфинкс? — не понял Антон. — А что не так со Сфинксом?

— Просто Сфинкс, — смутилась Дия, поняв, что сказала лишнее. — Что ж, я могу проводить тебя к братьям. Мы поможем, но сил у нас мало.

— Не сейчас... — Гаевский прислушался к перестрелке неподалеку. — Только кажется, что в городе переполох. На самом деле Бонапарт наверняка уже наладил службу патрулей, засады, секреты... К утру все кончится и наступит время железной дисциплины. Тебе есть, где спрятаться? Жди меня завтра где-нибудь неподалеку.

— За меня не беспокойся. В паре кварталов отсюда есть рынок. Приходи туда, я тебя замечу первая. Прощай.

Дия исчезла едва ли не так же быстро, как беспредметница Мари. Гаевский удивленно усмехнулся: неужели она успела его хорошо рассмотреть. Он вернулся к зданию ставки, но едва выглянул из переулка, как увидел две темные фигуры, пробиравшиеся вдоль стены. Тихонько подобравшись ближе, он смог разглядеть, что это не арабы. На обоих была французская форма, но одному она явно была сильно мала. Воры, мародеры и мамелюки Гаевского не интересовали, но он сразу подумал о покушении на Бонапарта. Сейчас, когда штаб полон бегающих курьеров и адъютантов, а часовым каждое европейское лицо кажется знакомым и надежным, для этого было бы самое время.

Выждав момент, когда из главного хода с шумом выбежали сразу несколько порученцев и заслонили часовых, незнакомцы быстро вышли на свет факелов и как ни в чем, ни бывало, двинулись к дверям. Вот тут у Гаевского не осталось никаких сомнений: перед ним были Остужев и Байсаков. Не зная, как поступить, Антон пошел следом, стараясь держаться в тени. Поддержать сейчас их предприятие — значит нарушить приказ Дюпона и, возможно, все испортить. Да и кому теперь они служат?

Грохоча сапогами, из-за угла выбежала рота солдат. Командир начал выкрикивать резкие команды и сразу стало ясно, что наружную охрану штаба решено усилить. Гаевский видел, как Остужев что-то тихо сказал товарищу и оба прошли мимо часовых, не попытавшись проникнуть внутрь. Вздохнув, Антон решился и поспешил следом. Он догнал их через два квартала, как раз в тот момент, когда Александр решил выхватить саблю и выяснить, кто их преследует.

— Аккуратнее, Саша! — по-русски окликнул его Гаевский. — Я всего лишь поздороваться хочу. И еще: а вы с Ваней сейчас не в спальню к Бонапарту вдвоем вломиться собирались?

— Антон?.. — Ошеломленный Остужев развел руками. — Что ты здесь делаешь?

— То же, что и вы — присматриваю за Львом.

***

Остужев и Байсаков со всем комфортом добрались от Стамбула до Каира как раз вовремя, чтобы увидеть сражение. Видный человек при дворе султана был охотником за предметами, и вернул какой-то долг Ушакову, снабдив путников всеми необходимыми документами и надежным прикрытием. Более того, у них оказались французские бумаги, искусно подделанные, и патрулей теперь можно было не опасаться. Немного смущало отсутствие у Байсакова знания французского, но он был одет в форму простого солдата, и попросту молчал, пока офицер объяснял, кто они.

Задачу адмирал им поставил непростую и не слишком понятную: добраться до Каира, отыскать там секретный орден суфиев и наладить сотрудничество. Ушаков сообщил приметы некоторых людей, подсказал места, где их можно найти, но стремительное появление армии Бонапарта смешало карты. Некоторые люди оказались уже мертвы, другие то ли убежали, то ли спрятались. Зато появилась вторая цель, которая казалась Остужеву основной: Бонапарт. Похитить у него Льва — разве могли в Санкт-Петербурге ожидать подарка лучше? Александр все еще не был уверен, что готов убить генерала, но Байсаков был настроен весьма решительно.

Вот так и получилось, что два товарища почти решились на отчаянный поступок: проникнуть в штаб и, воспользовавшись суматохой, ночным временем и незнанием французами города, попытаться овладеть предметом и скрыться. Остужев сомневался до последней секунды, и с появлением новой роты охраны тут же все отменил. Байсаков ворчал, но встреча с Гаевским, который к тому же успел найти суфиев, чрезвычайно обоих обрадовала. Наскоро переговорив, друзья расстались до полудня. Александр с Иваном покинули неспокойный город и провели ночь в пустыне, а Гаевский вернулся в свой батальон, к барабану.

На следующий день все трое сошлись к рынку, о котором упоминала Дия. Гаевский прогуливался в стороне, чтобы не спугнуть девушку, а его друзья старались быть как можно менее заметными. Это оказалось не так трудно: к удивлению Остужева, разбежавшиеся и попрятавшиеся ночью горожане утром потянулись именно на рынки. И не за покупками, а за новостями. Теперь, накинув поверх французской формы бедуинские бурнусы и прикрыв лица платками, чужаки не так уж сильно выделялись в толпе. По крайней мере, для французов.

Солдаты тоже пришли на рынок, они перемещались группами, с оружием в руках. Продавцы побаивались их, но чуть что начинали отчаянно торговаться, удивляя этим французов. Женщин в толпе почти не было, поэтому Остужев и обратил внимание на египетскую даму, закутанную так, что видны были лишь глаза. Ее сопровождал рослый, крепкий араб. Женщина явно что-то или кого-то высматривала, доверяя совершать покупки своему спутнику. В какой-то миг она, чтобы что-то сказать арабу, отняла от лица платок, который придерживала рукой, и у Александра остановилось сердце. Она была как две капли воды похожа на убитую им в Италии Джину Бочетти. На глазах мгновенно появились слезы, а когда он сумел их сморгнуть, наваждение исчезло вместе со странной парой.

— Ты пришел не один? — сердито спросила Дия Антона, неожиданно оказавшись рядом. — Не смотри на меня, купи финики. Почему двое чужеземцев часто смотрят на тебя?

— Это друзья, — как мог увереннее сказал Гаевский. — Это те русские, о которых ты говорила. Они тоже искали вас, но изменили планы. Поверь мне, пожалуйста.

Дия поморщилась, но полчаса спустя все они оказались в бедном домике, брошенном бежавшими хозяевами. Девушка на минуту оставила их, потом вернулась с подносом и занялась чаем. Еще минуту спустя в дом вошел старик-араб с длинной и редкой седой бородой.

— Я вас знаю! — вместо приветствия сердито сказал он на ужасном французском. — А вам меня знать не надо! Можете звать Азизом! Что вам нужно?

Он даже не присел, а лишь оперся на длинную палку, по очереди буравя злым взглядом европейцев.

— Адмирал Ушаков просит о сотрудничестве, — начал Остужев. — У нас общие интересы и общий враг, поэтому...

— Не с кем ему тут сотрудничать! — прервал его старик. — Нас почти нет! И было мало, а перед вашим появлением убиты почти все! Нас предал тот, кому мы доверяли.

— Да, но адмирал сказал, что вам есть что защищать.

— Много знает твой адмирал! — почти закричал Азиз, которому услышанное явно не понравилось. — Может, и ты много знаешь о наших делах?!

— Нет, подробностей мне не сообщили, — смутился Остужев. — Но я так понимаю, что помощь вам не помешает.

— И где корабли твоего адмирала? Плывут сюда по Нилу, спешат, да? — Старик ощерил рот, в котором почти не осталось зубов. — Ничем твой Ушаков не поможет. Хотел бы помочь — не пустил бы сюда Бонапарта и его Льва!

— Мы враги Бонапарта, как и вы! — Гаевский решил помочь Остужеву, в то время как Байсаков только морщил лоб, не понимая ни слова. — Если мы не можем помочь вам в борьбе с ним, то вы помогите нам добраться до него.

— Вот оно что! Не помогать пришли, а просить помощи! — ворчливый старик, наконец, сел и принял от Дии чай. — Не верю, что вы до него доберетесь. Разве что через одну женщину. Теперь ее зовут Фатима, но прежде звали Джиной Бочетти. У нее есть предмет, Ящерица. Ее нельзя убить, и она ищет встречи с Бонапартом. Если ее отыскать, то удобный случай может представиться... Только помните: у нее нужно забрать предмет и потом убить, потому что она очень опасна.

— Где она? — мгновенно пересохшими губами спросил Александр. — Где Джина?

— В городе, это все что нам известно. Когда убили Абу-Бакара, слуги и гарем бежали, а она осталась. Если мы сможем ее найти, я передам вам. Устроить Бонапарту ловушку было бы хорошо.

Дия, караулившая у двери, быстро подошла к Азизу и что-то прошептала ему на ухо. Старик тут же поставил чашку.

— Мы уходим, уходите и вы. Встретимся так же, ищите Дию.

Выйдя из дома, они разошлись в разные стороны. Остужев брел, покачиваясь, а за его спиной Гаевский быстро переводил для Байсакова полученную информацию.

«Джина жива! — не мог поверить Александр. — Жива! Но ищет не меня, а Бонапарта. И что она, черт возьми, делала в доме этого мамелюка?! Но главное — Джина жива! Или все же главное не это, а то, что она всегда лгала мне?»

— Саша берегись!

Боец-беспредметник, ошеломленный полученным известием, попросту прозевал нападение. Выскочивший из двери брошенного дома мамелюк с саблей наверняка зарубил бы Александра, если бы не могучий удар кулака Байсакова, сразу сломавший воину несколько ребер.

— Отлично! — Гаевский тут же стал скручивать шипящему мамелюку руки. — Что он там говорит?

— Про христианских собак что-то, — перевел Иван, за время рабства успевший немного выучить арабский. — Похоже, просто решил напасть на захватчиков.

— Похоже, — согласился Остужев. — Спасибо, Ваня.

Байсаков выручил его тогда не в первый раз, и не в последний. Много лет спустя, возле Смоленска, он снова спас товарищу жизнь.

Глава шестая. Две неудачи

1812 год

Познакомившись с таинственным Никанором и заночевав на стуле в трактире, Остужев двинулся дальше на запад. И Наполеон спешил ему навстречу, словно жених к невесте, но у Александра были другие планы. Надо было прорываться в Петербург, к Аракчееву. Или — найти другое решение. Одно решение у него, безусловно, было. И об этом каждую секунду напоминал сверток на груди. Сделай шаг, решись — и Лев Наполеона встретит нечто, способное, быть может, противостоять ему. Остужев гнал эту мысль, но она не уходила. Он ехал на запад, навстречу бесконечной череде повозок с ранеными, искалеченными людьми, а впереди его ждали мертвецы, которых отступающие русские армии едва успевали хоронить.

И все это он мог бы остановить, пусть и ценой больших жертв.

Проснувшись утром, он уже не хотел ехать в Петербург, и до обеда сам себя убеждал, что не имеет права поступить так, как подсказывал ему предмет в свертке.

Так Остужев и оказался в Смоленске. Байсакова он не искал, справедливо полагая, что тот и сам его найдет — Иван явно занимал заметное место в иерархии российских охотников за предметами, или, точнее, в тайной службе графа Аракчеева. Радовало лишь, что в розыск его не объявили. Значит, Байсаков ему верит, и по-прежнему считает другом.

Из города бежали все, кому было куда идти. Здесь уже хорошо знали от беженцев и раненых, какая война пришла в Россию. На западе сгорали села и целые города. Армии Барклая и Багратиона упорно старались соединиться, и так же упорно Бонапарт раз за разом не позволял им этого. Героизм русских солдат, их стойкость в отстаивании родной земли не помогали — французская военная машина, выстроенная Наполеоном, перемалывала полки и дивизии. Французы шли лихо, с песней и абсолютной уверенностью в гениальности Императора и конечной победе.

Усталость валила с ног. Остужев научился подолгу обходиться без крепкого сна, но тренироваться дома — одно дело, а скакать целыми днями и потом спать вполглаза — совсем другое. Выехав из Смоленска, он направил коня в лес, разжег костер, хотел было поесть, но упал и провалился в глубокий сон. Под утро он все же смог почувствовать, как его схватили сильные руки и принялись вязать, но даже тогда целиком проснуться беспредметник не смог. Окончательно он очнулся лишь через пару часов, и обнаружил себя буквально спеленатым веревками. Вокруг был какой-то походный лагерь, стоянка полуэскадрона или что-то вроде этого. Александр лежал на траве возле грязной суконной палатки. Лагерь охраняли увешанные оружием крепкие молодцы. Он услышал французскую, русскую, польскую и вроде бы итальянскую речь. Первым делом Остужев перевернулся на грудь, чтобы понять, похитили ли его сверток. Нет, пока он оставался на груди.

— Эй! С кем я могу поговорить?! — крикнул он и вскоре повторил то же по-французски, потом по-итальянски.

Бесполезно. Его охраняли, но приближаться к пленнику молодчикам, видимо, было запрещено. Они поглядывали на Александра, но даже не говорили меж собой о нем. Все, что ему оставалось, это проклинать свое легкомыслие. Надо было бросить предмет в Байкал! Но тогда Наполеон дошел бы до Байкала, и неизвестно какими путями но, возможно, все равно получил бы его... Увы, Остужев существенно облегчил Императору задачу.

Летнее, жаркое солнце поднималось все выше. Наконец, ближе к полудню, Остужев услышал чьи-то мягкие шаги и повернул голову. Человек присел на корточки и внимательно разглядел пленника. Лицо его, скорее скандинавское, не показалось Александру знакомым. Человек отбросил со лба пряди давно не стриженных соломенных волос и улыбнулся, показав длинные «лошадиные» зубы.

— Вы Остужев? Александр Остужев — это вы? — спросил незнакомец, сильно коверкая русские слова. — Если нет, то скажите прямо, и мы вас немедленно отпустим. Нам нужен только он.

Что-то в его хитрых и жестоких глазах подсказало Александру, что лгать не следует.

— Да, я Александр Остужев.

— Где вы родились, в каких странах побывали?

И снова Александр ответил честно, не забыв упомянуть даже Турцию и Сирию, в которых был проездом. Незнакомец достал из кармана смятую бумагу, быстро просмотрел текст и удовлетворенно кивнул.

— Очень хорошо. Если бы я подумал, что вы не Остужев, я убил бы вас немедленно. Но Остужева хочет видеть один высокопоставленный человек. Нам нельзя много говорить с вами, нам нельзя обыскивать вас, и мы должны доставить вас к нему живым и здоровым.

Скандинав поднялся и с наслаждением потянулся:

— События в войне развиваются так, что нам даже везти вас пока никуда не надо. Господин Колиньи и сам скоро будет здесь.

При этих словах Остужев невольно напрягся, пытаясь в который раз ослабить веревки. Он всем сердцем ненавидел Колиньи так же, как во Франции, а потом в Италии и Египте.

— Да-да, — удовлетворенно кивнул скандинав. — И схватили мы вас согласно его инструкции. И связали, как он велел. И самое главное: развязывать вас запрещено, даже если вы станете умирать. Это создаст некоторые неудобства, в связи с тем, что вы пробудете у нас, может быть, недели, и при этом будете есть и пить... Но придется терпеть, мой друг!

«Запрещено обыскивать, вот как! — думал Остужев. — Это пока единственная хорошая новость. Колиньи знает, что при мне, и не хочет, чтобы предметом завладел чужой. Недели связанным! Да я и в самом деле умру, и если бы это было самым худшим...»

Его покормили и напоили. Ночь он провел в палатке с двумя головорезами. Когда Остужев, для пробы, попросился по нужде, они ничего не ответили, но подняли его как два санитара и вынесли из палатки. Связан он и правда был по особой инструкции Колиньи, и отправлению естественных надобностей ничто не мешало, если не считать двух держащих его мужчин.

К утру все тело нестерпимо ломило от вынужденной неподвижности. Александр попросил о встрече с вожаком, и тот вскоре пришел.

— Я умру, вы понимаете? Кровь не может бежать по венам, если я все время связан и неподвижен! — как можно спокойнее сказал Остужев своему мучителю. — Хоть закуйте меня в кандалы или заприте в колодки! Мне не дождаться Колиньи в таком состоянии.

— Вероятно, мсье Колиньи будет расстроен, — кивнул скандинав. — Но инструкции у нас самые четкие. Главное доставить ему вас и все, что при вас. Если есть угроза потерять вас — действовать так, чтобы исключить риск. Так что я педантично исполняю приказы Колиньи. Что до колодок и кандалов, то у нас их нет, и Колиньи о них ничего не говорил. Он сказал, что если мы поступим иначе, то, по всей вероятности, он лишится вас, а мы своих жизней. Я уже общался с мсье Колиньи, и у меня есть причины ему верить. Поэтому не отвлекайте меня больше по пустякам. Мы играем в кости.

В глазах мучителя читалось: «Да, ты умрешь в муках, ты скоро будешь умолять, чтобы я тебя освободил, предлагать мне неземные блага, но я ничего не сделаю, и мне это очень приятно. Потому что я люблю мучить людей, мне это просто нравится. Особенно, если за это хорошо платят».

О том, чтобы уснуть, вечером не могло быть и речи. От еды Остужев тоже отказался — а его и не уговаривали. Ночью он понял, что или никогда больше не будет грешить — если, конечно, каким-нибудь чудом останется жив — или станет атеистом, потому что кусочек ада он уже увидел. Кричать было бы унизительно, и он скрипел зубами, ворочался и терпел. Но до той минуты, когда он позвал бы вожака и рассказал ему, что именно скрывает сверток у него на груди, оставалось не так уж много.

А потом раздался тихий хрип.

Двое охранников, явно нарушая приказ, спали по очереди, меняясь через два часа. Тот, что спал сейчас, негромко похрапывал, а вот бодрствующий издал такой хрип, после которого уже не остаются в живых.

— Кто здесь? — едва слышно спросил Александр, напрягая в темноте зрение. — Отзовись!

— Потерпи, Саша. Сейчас...

И снова раздался хрип — Байсаков просто раздавил грудь второму негодяю. А потом за какую-то минуту легко разорвал на товарище множество прочных, переплетенных меж собой веревок.

— Идти не сможешь, и не пытайся. А я тебя и размять сейчас не могу — заорешь еще от боли, и конец нам. Так что терпи дальше, Саша, зубы сожми и терпи.

Байсаков взвалил Александра на плечо и выполз из палатки. Висящий вниз головой Остужев, как ему показалось, разглядел в траве трупы часовых. Потом они долго и тихо пробирались через лес, а потом еще час ехали на лошади. Только тогда Иван спешился и принялся разминать безвольные конечности Остужева.

— Можешь покричать. Только не слишком — ночь все-таки...

Остужев не кричал, а рычал, словно какое-то лесное чудовище. Вместе с кровью в каждую клеточку его кожи приходила боль, по сравнению с которой ночная казалась пустяком. Нескоро Остужев стал понимать, что говорит ему Байсаков.

— Все очень скверно оборачивается, Саша. Колиньи просто набил Россию своими людьми, они все тебя искали. И теперь, когда ты показался, они кинулись за тобой. В столицу ехать нельзя — всех наших сил не хватит тебя сберечь. Под конвой тебя, ты говоришь. Тоже нельзя. Что ж, поверю, раз такая охота. Ну, раз так, выход один — Кутузов.

— Кутузов?.. — удивленно прохрипел Остужев, кусая губы. — Но где он?

— Скоро будет здесь. Если не в Смоленске, так восточнее. Я узнал, будет приказ о его назначении главнокомандующим. Только бы армии соединились! Если в Смоленске не сумеют, то уж тогда в Москве. Лев прыгнул, вчера вроде Неман перешел, а теперь уже надо думать, как Москву оборонить. И мы с тобой знаем: никак. Если только... Кутузову ты доверишь то, что несешь?

— Да, Михайло Илларионовичу доверю... — простонал Александр. — Больше ничего не остается, но он сумеет, он нас спасет. Сам я только все погублю.

— Соображаешь, значит! — одобрительно кивнул Иван. — Тогда на коня, светает уже. Тут недалеко драгуны наши стоят, они защитят.

***

Ставка Императора расположилась в Витебске. Колиньи ворвался в кабинет Императора без доклада и замер в дверях, сверкая глазами. Ни слова не сказав, Наполеон оторвался от карты и, сделав знак генералам оставаться на своих местах, отвел помощника в сторону.

— Говорите быстро, без драматических эффектов!

— Его схватили! — ноздри Колиньи возбужденно раздувались. — Его схватили, и если я потороплюсь, то застану его живым. Или нет, но это не важно!

— Как не важно?! — Бонапарт едва не ударил Колиньи от негодования. — Что, если с ним нет предмета?

— На его груди какой-то сверток, — быстро заговорил авантюрист. — Глаза одного цвета, и, похоже, он так и не решился его использовать. Но сверток! Конечно, следуя моим приказам, наемники туда не заглядывали, но он есть, мой Император! Я уверен.

— Спешите, Жерар! — Бонапарт глубоко вдохнул, успокаивая нервы. — Сверток сразу заберите, и, прошу вас, тоже в него не заглядывайте. Если Остужев жив — доставьте мне его живым. В случае чего, вы ведь справитесь?

— Наши силы равны! — Колиньи коснулся груди, где покоился его верный предмет. — Я сделаю все, что в моих силах.

Он повернулся, и никого не стесняясь, выбежал из кабинета. Император не спеша вернулся к карте, расстеленной на большом столе. Теперь надо было просто действовать, и если предмет окажется у него... Никто и никогда еще не был так велик. А впрочем, уже и не будет. По пути Бонапарту попалась на глаза собственная походная сабля, висящая на спинке стула. Он машинально взял ее, и вдруг, неожиданно для самого себя, швырнул на карту.

— Здесь закончится кампания 1812-го года! — сказал он.

— Браво, мой Император! — зааплодировал Мюрат. — Мы не можем больше наступать с такой скоростью.

— Что еще? — нахмурился Бонапарт, мысленно обращаясь к Пчеле. Пока надо быть еще очень собранным. — Какие-то проблемы с кавалерией?

— Еще шесть дней такого марша, и у нас не будет кавалерии! — бодро доложил любимец Императора. — Лошади не люди, их не воодушевляют речи.

Да, это было правдой. Лев вел за собой людей, но совершенно не действовал на животных. Равно как, впрочем, и на пушки — дальше стрелять они не начинали, и им по-прежнему требовались ядра и порох. Поход, хоть и чрезвычайно удачный в военном отношении, уже измотал армию. Нужно было остановиться, понимал Наполеон, прибегая к Пчеле. Но нужно было бежать вперед и рвать добычу — эту возможность предоставлял ему Лев. До сих пор Бонапарт более следовал Льву, надеясь заполучить тот единственный предмет, которого ему не хватало. Но если предмет окажется у него... Может быть, ему и вовсе не придется больше воевать.

— Ну что ж, тем лучше... — в этот момент Император действительно был готов прекратить войну. — Мы идем на Смоленск, и если там решающая битва не состоится, отступим к Минску или Витебску, чтобы перезимовать. Совещание окончено!

Идея казалась хорошей. Россия получила хороший удар, потеряла значительную часть западных территорий. Скорее всего, император Александр не заключит мира, и зима будет трудной. Русские умеют воевать зимой, но рядом Польша, а там его поддерживают за обещание восстановить независимость. Подойдут резервы из Франции, наполнятся склады. И отсюда, и из Смоленска — до Москвы недалеко. Он взял ненавистную страну за горло! И если Колиньи привезет ему Остужева... но самое главное, предмет, что должен быть при нем — Россия обречена.

Генералы двинулись к выходу нестройной толпой, негромко переговариваясь. Навстречу им в распахнувшиеся двери вошли штабные офицеры и адъютанты, все перемешались, кабинет заполнился людьми. Мимо Императора прошел молодой, симпатичный капитан, лица которого он не помнил. Капитан потирал ладонью щеку и слегка морщился, будто у него болел зуб. Следом прошла еще группа офицеров, их лиц он не помнил тоже, и это было странно — благодаря Пчеле Наполеон практически никого не забывал. От этой мысли его отвлекло что-то странное в фигуре одного из прошедших, но тут к нему подошел Мюрат.

— Мы должны реквизировать лошадей у местного населения! — сразу заговорил он о деле. — Тогда я смогу выбрать тех коней из обоза и артиллерии, которые на что-то годятся, и усилить кавалерию. А крестьянские лошадки потащат телеги. Как вам это?

— Местное население?.. Они не будут довольны, мой Мюрат.

— Плевать! — легкомысленно воскликнул Мюрат. — Мы саблями объясним им, кто тут теперь хозяин!

— Хорошо, давайте пообедаем вместе и обсудим это.

Кабинет уже опустел, последний адъютант с рулоном свернутых карт прикрыл за собой дверь. Размышляя над предложением Мюрата, Наполеон направился к входу в собственные покои. Мюрат услужливо пропустил его вперед. Войдя в апартаменты, Бонапарт поразился отсутствию часового. Но не успел он сказать и слова, как перед ним возникла Джина Бочетти в форме французского офицера.

— Я пришла за тем, что принадлежит мне! — неистово выкрикнула она и вонзила в живот Наполеона кинжал. — Убейте его и уходим!

Живот Бонапарта пронзила острейшая боль. Против воли он схватился за рукоять кинжала, видя, как пальцы Бочетти рвут пуговицы мундира на его груди. На сознание наползала темнота, он упал, пытаясь помешать Джине, но она продолжала подбираться к предметам. Прежде всего — к Саламандре, которая теперь одна могла спасти ему жизнь. Он не слышал звона сабель Збаражского и Мюрата, который во все горло кричал, призывая на помощь. Прийти на помощь полковнику никто не мог, потому что Гаевский, изловчившись, выхватил оружие у одного из двух пришедших с ними убийц и теперь сдерживал обоих.

— Убей же его, Войтек! — завизжала Бочетти, когда Наполеон, наконец, отпустил кинжал и скользкими от крови пальцами попытался помешать ей. — У нас нет времени!

— Проклятье... — только и выговорил Збаражский в ответ, когда услышал грохот сапог часовых. — Уходим, Джина, сейчас же! Оставь его, он умрет!

Полковник сделал шаг назад, и этого оказалось достаточно, чтобы сабля Мюрата метнулась к горлу убийцы Императора. Джина уклонилась, но под удар попала ее левая кисть, и два пальца упали на паркет. С криком она попыталась броситься на Мюрата, но полковник схватил ее за воротник и отшвырнул к выходу.

— Уходим же! Бежим!

Загремело разбитое окно, и в тот миг, когда часовые пытались пройти в дверь, перегороженную лежащим Наполеоном и склонившимся над ним Мюратом, убийцы выпрыгнули в окно. Внизу их ждали сообщники с лошадями. Не успел уйти только один — полковник Збаражский. Гаевский преградил ему путь, но полковник, как более опытный фехтовальщик, ловким выпадом ранил его в руку и заставил отступить. Этой короткой задержки оказалось достаточно для выстрела часового, и в окно Збаражский выпал уже мертвым.

— Вытащи... — прошептал Наполеон верному Мюрату. — Вытащи это из меня... Прошу...

Кавалерист не стал спорить с Императором и с гримасой страха вытянул клинок из раны. Это было мучительно больно, и Наполеон едва не потерял сознание, но все же удержал его и сразу почувствовал, как становится легче. Ящерка, висящая на груди и берегущая его здоровье, принялась за работу. Скоро все будет хорошо.

Гаевский, макнув палец в кровь, выступившую из раны на руке, быстро мазнул себя по щеке — там, где оставила отметку Бочетти. Император обязательно заметит изменение во внешности капитана Бюсси, и даже беспредметник ничего не мог поделать с этим шрамом. Теперь все можно объяснить. Главное, чтобы Бонапарт не связал его с тем незнакомым капитаном, что прошел мимо, держась за щеку.

Это он привел Бочетти, полковника, и нескольких самых отважных его людей в ставку. Большинство мародеров отказались участвовать в опасном предприятии, не имея по сути никакой выгоды. Но Збаражский решил, что это будет забавно — ведь вся жизнь его проходила в жестоких забавах. И раз уж его спутница плетет что-то о серебристых фигурках на груди Наполеона, которые стоят огромных денег, и о своей к нему ненависти — почему бы и не рискнуть в очередной раз головой? Гаевский прибыл в роли капитана Бюсси, прикомандированного к штабу, тут его многие знали лично, в том числе Император. Он изменил внешность лишь, когда проводил заговорщиков в личные покои Бонапарта, и Бочетти этого не заметила.

Когда начался бой, в комнате снова был Бюсси, и Мюрат мог бы поклясться, что Бюсси спас Императору жизнь, удерживая двух нападавших. Так и случилось — Наполеон лично провел тщательное расследование. Несколько офицеров отправились под арест, но правды Бонапарт так и не добился. С тех пор он стал еще осторожнее. Капитан Бюсси получил личную благодарность от удивительно быстро поправившегося Наполеона.

«Вчера кинжал в живот по рукоять, а сегодня ты сидишь в кресле и лишь изображаешь страдания! — удивлялся про себя Гаевский, улыбаясь Императору. — Вот так предмет! Но гонишься ты за чем-то куда менее симпатичным и куда более страшным».

Он сумел один раз немного разговорить Бочетти. Готовясь отомстить Бонапарту за предательство своей любви, графиня собрала о нем немало сведений. Скольким близким к Императору и Колиньи людям это стоило жизни, и какой смертью они умерли, Гаевскому тоже пришлось услышать, но об этом он предпочел бы не вспоминать. Главное, что узнал Антон — война с Россией началась ради некоего «Предмета предметов», о котором Бочетти имела слабое представление. А вот Гаевский сразу вспомнил их путешествие в Египет.

Он не имел твердых доказательств, но был почти уверен, что Наполеон ищет Александра Остужева, их пропавшего друга. Антон очень обрадовался хотя бы вероятности того, что Остужев жив. Но прежде всего, следовало срочно сообщить своему руководству: Лев может получить себе в кампанию нечто такое, ради чего Бонапарт готов пожертвовать сотнями тысяч жизней и поставить на кон все. Египетская история, кажется, получила продолжение спустя много лет.

Когда Гаевский-Бюсси уже выходил от Императора, прискакал Колиньи. Он был весь покрыт грязью и кровью, а по зло сверкающим глазам Антон понял, что вести он привез плохие. Наполеон, как это часто бывало, немедленно всех удалил и принял загадочного помощника в одиночестве.

— Ему кто-то помог! — Колиньи в отчаянии упал на колени перед креслом Императора. — Я сам видел трупы — словно какой-то медведь их раздавил! Что за предмет? Но это не важно — он ушел. Я наказал виновных, но что толку?

— Ничего, мой друг, ничего... — Наполеон с трудом сдержал ярость. — Это означает всего лишь, что игра продолжается. Мы идем на Смоленск и ищем генерального сражения. Если потребуется, я пройду всю эту страну. Остужеву не спрятаться, если только он не использует предмет.

— И что тогда? — с испугом спросил Колиньи.

— Этого никто не знает, мой Жерар. Но думаю, мы справимся с этим! — Он встал, отбросил фальшивую повязку и прошелся по комнате. — Я даже хочу этого. Посмотрим, как Остужев будет выглядеть в этой роли. Боюсь, она ему не по росту.

Глава седьмая. Любовь, предательство и сокровище Сфинкса

1798 год

— Ты уверен, что это она?

Наполеон нервно расхаживал по кабинету. Кажется, здесь прежде располагался гарем мамелюка, которому принадлежал этот большой дом в Каире. Возможно, мамелюку здесь было удобно, но Бонапарта раздражало все. Восточная архитектура, низкие потолки в переходах... Он давно перестал мучиться из-за маленького роста, но тут все вернулось: рослые гренадеры сгибались едва ли не в два раза, в то время как их генерал мог и шляпу не снимать. Он подошел к наскоро сколоченному столу — нормального в доме просто не нашлось! — и побарабанил пальцами по карте Египта. Весьма неточной, приблизительной карте.

— Да, уверен! Я знаю ее почерк, мой генерал. Это Джина.

— Джина... Чем нам поможет Джина, если англичане захватят Александрию? Не слишком я доверяю нашему адмиралу де Брюи. Между тем арабы готовят восстание, ждут, когда мы успокоимся, и попытаются перерезать нас. Вот что, Колиньи: распусти слухи, что я принял ислам. И в мечеть надо сходить.

Колиньи лишь кивнул, ожидая ответа на главный вопрос. Джина Бочетти прислала сообщение: она в Каире, и она хочет личной встречи с Бонапартом, которому в очередной раз призналась в любви. Судя по стилю письма и даже почерку, Джина нервничала.

— Пусть приходит сюда! — решился Бонапарт. — Никаких тайных встреч в незнакомых мне местах не будет, я не мальчик и понимаю, как можно организовать засаду.

— Не думаю, что она...

— Я не доверяю женщинам. И особенно влюбленным женщинам! Они не в себе, а от любви до ненависти, как известно, один шаг, — Наполеон вернулся к карте и что-то быстро отметил с помощью циркуля. — Если она действительно влюблена, как ты говоришь, то пусть проявит безрассудство тем, что явится ко мне. Одна.

Колиньи опять кивнул и вышел. Ответ Бонапарта был передан Бочетти, и тем же вечером графиня ответила, что она согласна на условия генерала. Встреча была подготовлена помощником главнокомандующего со всей возможной тщательностью: количество часовых удвоили, за дверями расположились готовые ко всему лучшие люди Колиньи. Встречать Бочетти он отправился лично. Она явилась в сопровождении высокого араба, с совершенно непроницаемым лицом, явно готового умереть за Джину-Фатиму.

— Ты стала еще красивее! — начал авантюрист, не пытаясь скрыть враждебного тона.

— Ну что ты, Жерар! От загара не спрятаться, я подурнела... — улыбка Бочетти скорее походила на оскал хищницы. — Счастлива видеть тебя живым и здоровым. По глазам вижу, ты полон сил!

Отправляясь на встречу, Колиньи позаботился так пристроить на груди фигурку Леопарда, чтобы она прижималась плотнее. Но ему все равно стало жутко. Бочетти и правда была очень хороша, и явно дала понять, что Бонапарту придется выбирать. Оставалось надеяться, что ясность ума не изменит генералу. Он ввел графиню в дом, и, сделав знак конвою отойти, крепко взял ее за локоть.

— Я знаю, что мы уже не друзья, а может быть, никогда ими и не были. Но я служу Бонапарту. И я должен убедиться, что ты пришла не для того, чтобы отомстить ему.

Бочетти на миг вспыхнула, но тут же расслабилась и улыбнулась.

— У меня больше оснований сомневаться в правдивости твоих слов, Жерар. Но мне скрывать нечего. Если хочешь — обыщи меня. Только помни, что он об этом однажды узнает. Это ведь не приказ Наполеона?

От того, как Джина произнесла это имя, что-то внутри Колиньи оборвалось и он понял, что все это время немного ревновал. Теперь все стало просто — она и правда, влюблена, еще сильнее, чем в Италии. Он нарочито грубовато, но очень поверхностно ее обыскал.

— Напрасно ты думаешь, Джина, что я твой враг... — почти промурлыкал Колиньи. — Помни и ты: я служу Бонапарту верой и правдой. Он ждет тебя.

Фыркнув, Бочетти оттолкнула бывшего компаньона и начальника, чтобы пройти в покои Наполеона. Она старалась сохранять спокойствие, но чувствовала, что краснеет. Когда-то уже давно первая же встреча с генералом заставила ее думать о нем. И вот день за днем в ее сердце стала расти любовь. Судьба не дала ей вырасти прекрасным цветком, она была неправильной, даже уродливой, но все равно это была любовь. Сейчас Бочетти очень хотела, чтобы они все простили друг другу, все забыли и может быть, любовь превратилась бы в то, чего ей так хотелось.

Она вошла, и часовой затворил за ней дверь. Наполеон стоял у окна, заложив руки за спину. Он уже успел получить сообщение Колиньи: предмета на Бочетти, кажется, нет. Этого он и ожидал — даже влюбленная Бочетти не пошла бы на такую глупость. Генерал повернулся, поклонился и с приветливой улыбкой приблизился. Глядя в его разноцветные глаза, Джина почувствовала, как сжалось сердце. Все ее чувства к Наполеону сейчас будто выросли в сто раз. Графиня опустилась на колени. Наполеон поднял ее и отнес в кресло. В этот миг сердце и вовсе перестало биться, мир вокруг исказился. Если бы фигурка Саламандры была сейчас с Бочетти, она тут же отдала бы ее сама.

Наполеон ласково провел рукой по ее волосам, все так же, не произнося ни слова. Джина зажмурилась, губы сами сложились в беспомощную, детскую улыбку. Тогда он немного отстранился — нужно было все же поговорить о деле. Кролик, который висел теперь на груди Наполеона вместе с другими предметами, на этот раз действовал как-то чересчур сильно.

— Я счастлив вас видеть, графиня. Надеюсь, вы позволите мне начать все сначала?

— Я... Я да... — Джине трудно было собраться с мыслями. — Я хотела бы... Я люблю вас, Наполеоне!

— А я вас, милая Джина! Я хотел бы всегда видеть вас рядом.

— Да! — теперь глаза Бочетти широко распахнулись, в них появился лихорадочный блеск. Она схватила Бонапарта за руку и прижала ее к груди. — Вместе! Всегда вместе! У вас есть почти все, и Лев поможет вам получить остальное! Но Лев не даст вам любви. Я дам вам любовь! Настоящую, преданную! Я буду вашим ангелом-хранителем, мы вместе будем владеть Саламандрой, и никто не сможет причинить нам вред: вам и мне!

— Я не смел, и мечтать о таком, моя Джина!

Он мог бы сейчас перенести действие в постель, Бочетти была готова на все. Он даже немного хотел этого, как мужчина. Графиня была безумно красива, а то, как она произносила его имя — на итальянский манер — будило приятные воспоминания о Корсике. Но не только Кролик висел на его груди. Пчела словно предупреждала: Джина может заметить Кролика! Никакой близости. Пусть останется вот такой, полупьяной и полубезумной.

— Есть еще кое-что! — Бочетти не терпелось рассказать любимому. — Здесь я неожиданно напала на след одного суфийского ордена! Близко подойти не сумела, но вместе мы сможем все, Наполеоне!

— Чем же интересны эти суфии? — он изобразил удивление. — Я ничего не слышал о них.

— Они хранят какой-то предмет, уже несколько столетий. Я не слышала, чтобы охотники говорили о нем. И прошу вас, ни слова Колиньи! Он страшный человек, Наполеоне, я не верю ему!

— Я тоже, — успокоил ее генерал. — Кстати, о предметах. Джина, вы где-то оставили свой, а ведь многие хотели бы им располагать.

— Я испугалась... — Бочетти покраснела. — Я всего боюсь, а больше всего боюсь потерять вас... Наполеоне, вы правы, я должна сначала вернуть Саламандру. Никому нельзя доверять! Мы никому не будем доверять, только друг другу. Ведь это так?

— Конечно так!

Наполеон осмелился поцеловать ее. Не слишком пылко, так, чтобы она нашла в себе силы разжать объятия, когда поцелуй окончился.

— Я могу дать вам солдат, Джина! — прошептал он. — Сколько захотите. Мне дорога ваша безопасность.

— Я имею влияние на нескольких мамелюков. Они в городе и доверяют мне. Готовится восстание, но об этом потом, это пустяки... Мой Наполеоне... — Она встала и пошатнулась. Генерал подхватил ее. — О нет, теперь у меня на все есть силы! Я пойду одна и вернусь с предметом. И тогда мы будем вместе навсегда!

— Навсегда, — кивнул несколько уставший Бонапарт и проводил женщину к двери. — Берегите себя, моя Джина!

Когда он закрыл дверь и обернулся, перед ним уже стоял Колиньи.

— Что вы здесь делаете?! Немедленно проследите за ней!

— Очень опасно, мой генерал! Джина знает много моих трюков, а здесь мы на чужой земле. Ей служат мамелюки, у нее преимущество. Джина вскроет обман.

— Да что она может заметить в таком состоянии! — кровь кипела в груди корсиканца. Предмет, вожделенный предмет был совсем рядом. Но верная Пчела успокаивала: как ни влюблена Бочетти, но заметив ловушку, станет опаснее гюрзы. — Черт с вами, Колиньи, вы правы. Но снова придется ждать! Есть новости с севера?

— Мы ждем каравана из Александрии. — Колиньи решился сказать то, о чем говорили многие. — Мы в сердце чужой страны, мой генерал. Здесь нам враждебно все, от людей до климата, от религии до методов ведения хозяйства. Сфинкс рядом, но я не слишком доверяю Имаду, и...

— Заткнись! — рявкнул Наполеон и сквозь мундир прижал к груди Пчелу, словно лекарство. Предметы убивали его. — Мне нужна Саламандра. И раз уж мы здесь, мне интересен Сфинкс. Ученые изучают пирамиды? Завтра я пойду к ним. Имад должен появиться со дня на день, он ищет своих людей. Мне нужен вход в подземелье! Твои люди должны искать и его тоже.

Колиньи потупил глаза. Он не верил Имаду ни на грош, и вся его история казалась ему выдуманной от начала до конца.

На следующий день Наполеон лично побывал у Великих Пирамид и возле Сфинкса. Ученые только разводили руками: все это огромно, неслыханно, относиться ко всему нужно с величайшей осторожностью... Разгневавшись на бесполезных высоколобых болтунов, Бонапарт втайне от них приказал учить молодых артиллеристов наводить пушку на морду Сфинкса — прекрасная мишень! Новостей из Александрии все не было, так же как и от Бочетти, но на следующий день пришел Имад.

— Я нашел вход в подземелье! — сразу сказал он и повалился на колени, задрав зад. — Мой Махди! Я нашел, и они об этом не знают, наши враги. Надо бить теперь же, скорее!

— Что ж... — Бонапарта больше интересовала Саламандра, такая явственная и доступная. — Колиньи, вы будете искать Бочетти! А мы идем к Сфинксу. Переведите пару батальонов ближе к этому чудовищу.

***

Вскоре после первого разговора с Азизом, Дия принесла новости: их ждут в Гизе. Именно там тайный суфийский орден столетиями имел штаб-квартиру, охраняя свое главное и страшное сокровище. Дия ночью провела их обходным путем через пустыню. К рассвету все трое оказались в древнем, еще при фараонах выбитом в сплошном камне подвале — если его вообще можно было так назвать — или в преддверии какого-то подземелья. Присутствовали еще несколько арабов, но они держались в тени, посадив гостей под свет мерцающих ламп. Пахло прогорклым и горелым маслом.

— Вот так накинутся, и свяжут, — мрачно предсказал Байсаков. — Не люблю я эти края. Чужим тут не рады.

— Раз уж мы здесь, давайте-ка верить хозяевам, — одернул его Александр. — А иначе не стоило и приходить.

— И правда: что ты ноешь раньше времени, Ваня? — не удержался от подначки Гаевский, который и сам сильно нервничал. — В любом случае Саше надо выяснить, что происходит с Бочетти, и тут мы его не остановим.

— Помолчи! — попросил Остужев.

Возразить, по сути, Антону он не мог. Бочетти сейчас занимала его более всего, хоть это и было стыдно. Следовало заняться Наполеоном, исполнить то, за что стыдил его Аракчеев — отнять Льва у генерала, на глазах превращающегося в убийцу миллионов, и отдать его родной стране. Но Джина не шла из головы. Сначала он должен был хотя бы убедиться, что нет никакой ошибки, что она жива, и ее крови нет на его руках.

Появился Азиз, все такой же грязный, оборванный и злой. Он уселся прямо на пол, и на этот раз получил от Дии чашку ароматного кофе. Ни гостям, ни другим арабам не досталось ничего.

— Для начала надо поговорить с Магрибом! — важно заявил Азиз. — У нас есть способ говорить с теми, кто за тысячи лье. Вот хотя бы с моим старым другом мсье Клодом Дюпоном. Ты знаешь его?

Азиз в упор посмотрел на Гаевского, будто подозревал в обмане. Со стороны тихо сидящих арабов донесся лязг — будто кто-то потянул саблю из ножен.

— Да мы все его знаем! — воскликнул Гаевский. — Даже Иван! А я с Клодом много лет вместе! Ну, то есть не много, но года три-четыре...

— Вы нам не верите? — прервал его Остужев. — Так говорите с Дюпоном. Он знает нас всех. У меня, кстати, тоже есть к вам вопрос: когда вы нам скажете, как Сфинкс связан с предметами? Когда убедитесь, что мы говорим правду?

— Нет, — сердито сказал Азиз. — Я никогда вам этого не скажу. Ни вам, ни кому-либо другому. Дия! Зови сестру.

Ничего не понимая и опасливо переглядываясь, русские прождали еще четверть часа, пока Дия связывалась одним ей ведомым способом со своей умирающей сестрой-близнецом в Магрибе. Азиз переговаривался с девушкой своим скрипучим голосом, а гости ни слова не понимали. Наконец, разговор окончился. Дия тихим голосом сказала по-арабски еще что-то, а потом заплакала, накрыла лицо покрывалом и вышла.

— Мы можем узнать, что произошло? — спросил Александр, чувствуя ответственность за младших товарищей. — Ночь близится к концу, Антону пора вернуться в свой батальон.

— Может быть, пора, а может быть, и незачем ему туда идти. — Азиз говорил мрачно и горько, впервые без злобы. — Сестра Дии умерла. Связи больше нет, но главное — Дия осталась совсем одна на этом свете. Плохо, когда нет семьи. Я узнал о еще одной сироте. Ее имя — Мари.

— Мари? — вскинулся Антон. — Что с ней?

— Есть такой адмирал — Нельсон, англичанин. Плохой человек, я имел с ним дело когда-то. Мсье Дюпон отправил Мари в Египет на его корабле. Она должна была искать тебя, Антуан. Но как теперь девушка-сирота в чужой стране сможет найти тебя так далеко от моря, от Александрии — не понимаю. Мари должна была сообщить тебе о Бочетти, которой следует опасаться, но ее информация опоздала. Видимо, из-за того, что Нельсон обманулся, и не поймал Бонапарта в Александрии.

Азиз задумался, сделал еще глоточек кофе.

— Я сказал Дюпону, что у меня нет сомнений: Бонапарт ищет Бочетти и то, что скрывает Сфинкс. Вот две его цели. Бонапарт думает, что главная цель — Бочетти и ее Ящерица. Но если он только поймет, что прячем мы, то весь песок Сахары пропустит через сито, чтобы это найти. Это важнее Льва, Остужев. Потому что если человек, обладающий Львом, получит «Предмет предметов», его не остановит уже никто. Если же он будет владеть и Саламандрой... Я хотел бы умереть прежде, чем это случится.

— И что ответил Дюпон? — Остужев быстро прокручивал в голове всевозможные варианты. Может быть, не было никакой связи Дии с сестрой? Азиз мог просто использовать их в своих целях, отвлекая ото Льва. — Да, и что же такого скрывает Сфинкс?

— Дюпон сказал, что постарается быть здесь как можно быстрее. А про Сфинкса забудь. Знай одно: лучше вам всем десять раз умереть, защищая подземелье Сфинкса, чем получить Льва, но пропустить туда Бонапарта. Даже безо Льва он натворит страшных дел. Вот что важно, вот в чем я попрошу вашей помощи! — Азиз, игнорируя Остужева, смотрел только на Антона. — Ты можешь пройти везде? Можешь пройти в штаб генерала? С ним есть араб, его имя — Имад. Он предатель. Убей его. Имад сможет найти вход в подземелье, и от целой армии французов нам не защититься.

— Может быть, стоит просто перепрятать то, что спрятано в Сфинксе, или под Сфинксом? — несколько обиженно спросил Остужев. — Или устроить ловушку Бонапарту, и получить Льва. Отчего мы должны только защищаться?

— Оттого, что мне лучше знать! — крикнул Азиз и замахнулся на Александра палкой. — «Предмет предметов» нельзя забрать из подземелья Сфинкса. Здесь он тихо лежал столетия, но стоит выпустить его в мир... Им не должны владеть люди. Никто.

В подвал по скрипучей лестнице спустился юноша в рваном халате и, опасливо поглядывая на иноземцев, что-то быстро сказал на ухо старику. Азиз выругался по-арабски и добавил на французском языке:

— Он идет. Он прямо сейчас идет к Сфинксу, проклятый шайтан! Имад предал нас, предал всех людей, предал Аллаха! И у меня нет сил покарать его. Вы должны помочь нам, ведь здесь все, кто остался жив!

Глава восьмая. Лев сильнее, Кот хитрее

1812 год

Наполеон не получил генерального сражения под Смоленском, так же как не сумел и разбить русские армии по частям. Не сумев соединиться под Витебском, русские смогли это сделать под Смоленском. Но уже не оставалось ничего другого, как отступать дальше, отрываясь от главных сил французов, чтобы привести в порядок расстроенное командование, восполнить резервами численность полков и дивизий, получить новое оружие и боеприпасы. Кроме того, официально стало известно, что возглавит объединенную армию князь Михайло Илларионович Кутузов. Уже совсем немолодой ученик Суворова с непонятной печалью на лице принимал у себя генералов, выслушивал их рапорты, обещал помочь с просьбами, но думал о чем-то другом. Армия отступала к Москве.

Вслед за армией двигались и Остужев с Байсаковым. Они опасались каждого незнакомого лица, прятались от каждого шороха. Ставка была высока, как никогда, даже Лев не стоил столько, сколько тот предмет, что хранился на груди Александра, надежно защищенный несколькими слоями материи от кожи. Иногда Байсаков оставлял Александра в надежном убежище и связывался с людьми тайного ведомства графа Аракчеева, чтобы узнать новости. Так однажды он и выяснил, что решительное сражение решено дать под местечком Бородино, на удобном для этого поле. Сам Кутузов находился еще восточнее, в деревушке Фили. Там, усталые и проголодавшиеся, они, наконец, и смогли его отыскать.

Байсаков показал адъютанту какие-то бумаги — этого добра у Ивана хватало, запасся за годы службы всевозможными документами. Тут же появился другой адъютант, подозрительно покосился на Александра, обменялся с Байсаковым секретными фразами, и провел их в крестьянскую избу на окраине деревни. Спустя четверть часа там появился и сам главнокомандующий. Остужев даже удивился, как сильно он постарел и погрузнел со времени их последней встречи. Раненый глаз закрывала черная повязка.

— Хоть отдохну малость! — с мягкой усмешкой сказал Кутузов и с кряхтением опустился на лавку. — Все скачут, все донесения несут, все предлагают, как француза бить... Раевский вон, говорит, пошли в атаку, Смоленск отбивать! И Милорадович туда же. Ох, как же мало они знают, как же мало видят. А ты, какие вести принес, Иван Иванович?

— Да это не я, Михайло Илларионович, это вот мой друг старинный, Александр Остужев кое-что вам сказать хочет. Даже мне секрет не раскрывает, но тут уж как вы решите, и...

— Не тараторь! — Кутузов поднял руку, останавливая взволнованного Байсакова. — Помню я Остужева, сам вам денег на поездку выдавал. Где пропадал, Саша?

— В Сибири, — просто ответил Остужев. — Прятался.

— Вот и понятно многое, — кивнул главнокомандующий. — Вот что, Иван Иваныч, ты выйди, да под дверью постой. Там есть часовые, но ты и за ними проследи. Не обижайся, так надо.

Ни слова не говоря, Байсаков встал, поклонился Кутузову и вышел, бросив короткий взгляд на товарища. Тогда Остужев молча расстегнулся, выложил на стол сверток и осторожно его развернул. При свечном свете серебристый металл показался тусклым, даже уютным.

— Вот значит, ты какой...

Кутузов стянул повязку и нагнулся над предметом, чтобы хорошенько его разглядеть. Взять его в руки он даже не пытался и Александр понял, что ничего объяснять не требуется. Потом светлейший князь потер косящий глаз, прижал руку к груди и о чем-то задумался, почти задремал. Остужев уже заметил, что у Михайло Илларионовича разноцветные глаза и догадался, что сейчас ему помогает какой-то предмет.

— А вот слышал ты, Саша, о такой фигурке — Кот? — вдруг, не меняя позы, спросил Кутузов.

— Слышал что-то... Будто бы она у покойного фельдмаршала Суворова была.

— Была, — кивнул наследник суворовской славы. — Была у него, а теперь у меня этот зверек поселился. Понимаю, что не по силам тебе ноша, и благодарю сердечно, что смог не воспользоваться предметом. Но и мне его трогать нельзя. Никак нельзя. Кот видит не так далеко, да уж очень плохое он видит. Не поможет нам твой подарок, только хуже завтра сделает. Но это завтра, а вот что потом будет, сам догадаться могу.

Кутузов осторожно взялся за краешек материи, в которую был завернут предмет, и прикрыл фигурку.

— Что же мне делать? — Остужев несколько оторопел. Он был уверен, что его участие в этой истории подошло к концу. — Ведь за ним Наполеон идет! Вы уж оставьте у себя, у вас охрана и...

— У меня и в охране французских шпионов хватает, — вздохнул Кутузов. — И не только французских. Бонапарт совсем рядом! Если узнает, что предмет в моей ставке — никто не сможет остановить прыжок Льва. Слишком большой риск, Саша. Так что уходи-ка ты отсюда.

— Но куда?!

— Лучше мне не знать. Вдруг через пару дней Бонапарт меня лично допрашивать будет? Сражение мы, Бог даст, не проиграем, разгромить себя не дадим, но ведь меня и выкрасть могут! Не такое случалось, друг мой дорогой. Пока, конечно, оставайтесь тут. Поешьте, выспитесь. Завтра, может, и в баньку сходите. — Кутузов, снова со старческим кряхтением, поднялся. — Ох, устал я, Саша. Мне бы его Льва — глядишь, хватило бы сил войну победой закончить! Ну, почивайте спокойно. Может быть, завтра я тебе, что и посоветую.

— А граф Аракчеев разве не...

— Завтра! — резко оборвал его Кутузов. — Все завтра, Саша. Есть у меня и другие дела.

***

Вместе с французской армией, как всегда, шли женщины. В основном это были куртизанки, маркитантки, любовницы и временные подруги. Авантюристки всех мастей, несмотря на опасность, старались держаться поближе к военным действиям и, следовательно, военной добыче. Наполеону всегда сопутствовала победа, а на грабежи местного населения первое время смотрели сквозь пальцы. Вскоре приходило время железной дисциплины, но за несколько дней любой солдат мог неожиданно разбогатеть. Каждый день глядящие в лицо смерти мужчины не слишком дорожили скоро нажитыми состояниями, и легко расставались с ними ради женского общества.

Поскольку завести любовницу на время кампании для офицера, не говоря уж о генералах, было самым обычным делом, пускались в опасный путь вместе с мужьями и жены. В том числе из самых прагматичных соображений — зачем позволять супругу спускать немалые деньги на посторонних женщин? Деньги лишними не бывают, и это правило распространяется даже на самые богатые семьи. Жены генералов держались отдельно, и ехали вместе. Их хорошо охраняли, а они, в свою очередь, старались не отставать далеко от штабов. Жены штабных офицеров естественным образом оказались их помощницами, повторив подчиненное положение мужей. Когда активных военных действий не происходило, «женский штаб» догонял мужской и начиналась почти нормальная семейная жизнь.

Поэтому никого не удивило, что накануне сражения под Бородино к капитану Бюсси приехала жена, очаровательная Мари. И в самом деле, Мари уже более семи лет была женой Антона Гаевского, но это только сделало их встречу по-настоящему счастливой.

— Я тебя просто не узнала! — шепотом ахала Мари, когда они остались одни. — Сколько живем — не могу привыкнуть! Как ты так делаешь? А я совершенно забыла. Как выглядит твой Бюсси — ты же всего раз мне показывал. Хорошо, что догадался по имени окликнуть — а то вот позор был бы при всех! Жена мужа не узнала, хороша жена! Но что это за шрам?

— Издержки профессии! — Антон старался не показывать, как горд своей способностью к перевоплощению. — А шрам от общей знакомой, от графини Бочетти.

— Она что тут делает? — улыбка исчезла с лица Мари. — Неужели в армии?

— Нет, слава Богу. Ее ищут. Она приехала отомстить Бонапарту и заодно забрать Ящерку. Война дает много шансов провернуть такое дело, тут не Париж.

— Я привезла плохие новости, Антон, — Мари окончательно посерьезнела. — Бонапарт идет за тем, что хранил Сфинкс. И он очень близок. Нельзя медлить — это хуже даже, чем поражение России.

— Что ж... — Гаевский прошелся по крохотной комнате, ероша волосы. — Я и сам думаю, что надо рискнуть. Скоро сражение. В сущности, русские уже заняли позиции, нам осталось только сбить их арьергард, и армии встретятся. Арьергард пока бьется, выигрывает время для строительства редутов. Мы сильнее, Наполеон выиграет битву. О чем только думает Кутузов?.. Я думаю, надо попытаться сделать это прямо во время сражения.

— И какой план?

— Император отличается большой личной храбростью, и мы с тобой знаем, почему, — Антон подмигнул жене. — Если ядро разорвется поблизости, никто не услышит выстрела. И никто не удивится, что кусочек шрапнели попал Наполеону в грудь — война! Его отнесут в палатку, там наготове врачи. Они расстегнут мундир, и вот тут моя жена, способная пройти куда угодно и тут же исчезнуть, вступит в дело. Ты ведь не разучилась воровать?

— А Колиньи? Он всегда будет рядом.

— А вот Колиньи тоже займусь я. Не бойся, я подготовлюсь. Будет суета, я заготовлю пару образов, кое-что для быстрого переодевания, — Гаевский сел рядом с женой и взял ее за руки. — Ты только береги себя, и держись подальше от стрельбы.

— Колиньи! — поморщилась Мари. — Антон, это слишком опасно. И люди у него, что звери, и сам слишком опасен. Тебе не справиться.

Они проспорили почти до утра. И все же на следующий день, когда Мари осмотрелась и поняла, какой чудовищной будет битва и скольким людям суждено умереть во имя обладания Наполеоном «Предметом предметов», она согласилась. Эти войны надо было остановить любой ценой. А еще через день на бородинском поле началось самое страшное сражение кампании 1812-го года.

Заговорили пушки. Для солдат и офицеров началось мучительное ожидание сигнала к атаке или напротив, приказа оборонять позиции. Ожидание не слишком спокойное, потому что и в стоящие в резерве полки попадали вражеские ядра, десятками и сотнями убивая тех, кто даже еще ни разу не выстрелил. А потом поступал приказ, и волны французов накатывались на русские редуты, чтобы быть снова и снова отброшенными. Кавалерийские корпуса Мюрата проявляли чудеса доблести, но почти всегда впустую. Почти уже захваченные русские батареи снова оказывались в руках неприятеля, и опять французские гренадеры с криком «За Императора!» шли на смерть. Они уничтожали прикрытие, и в бой вступали артиллеристы с банниками руках, потому что не успевали взяться за оружие. Но время шло, и вот уже почти захвачена деревня Бородино, а левый фланг русских едва держится под непрестанными атаками...

— Еще немного, и они отступят! — Наполеон, спокойный и уверенный в себе, как и все последние годы, присел на барабан. Он наблюдал за ходом сражения, не скрываясь от противника. — Передайте гвардии, чтобы вступали в бой! Мы зажмем их между реками Москва и Колоча, согласно первому плану сражения. Там они не смогут маневрировать, и на этом русской армии конец.

Гаевский был совсем рядом, и слышал каждое слово. Теперь он не был похож на капитана Бюсси, а капитанскую форму скрывал надетый поверх костюм санитара. Их здесь было несколько — осколки порой пролетали совсем рядом с Императором и его генералами. Он решил было, что пора действовать и, нащупывая пистолет под одеждой, отошел на несколько шагов, чтобы занять выгодную позицию. Однако именно в этот момент на взмыленной лошади появился вестовой, который, еще не спрыгнув на землю, стал кричать о прорыве в тыл казаков. Антон решил еще немного выждать.

Наполеон, обеспокоенный неожиданным известием, вскочил и потребовал объяснений. Но вместо них показались собственно казаки. Платовцы, на счастье французов, не разобрались, что выскочили почти к самому штабу Императора, и атаковали оказавшиеся перед ними части резерва, тут же их потеснив.

— Гвардию туда! Гвардию! — закричал Бонапарт, ощутив близость конца. Лев не поможет при таком соотношении сил. — Верните гвардию прямо сюда! Пусть отгонят казаков!

Поднялась суета, часть генералов бросилась отдавать распоряжения, расталкивая адъютантов и вестовых, другие обнажили оружие и встали перед Императором. Прямо перед Гаевским оказалась его спина. Он внутренне поморщился — кому приятно стрелять в спину? Но совсем недалеко разорвалось ядро, и Антон выхватил из-под полы пистолет. Он недурно стрелял, и был уверен в успехе, но в самый последний миг, будто чья-то могучая рука вырвала у него оружие. Растерянно обернувшись, Гаевский увидел несущегося на него Колиньи, уже выхватившего саблю.

— Да откуда ты взялся, черт?! — закричал Гаевский по-русски, и вломился в суетливую толпу, на ходу сбрасывая с себя одежду санитара.

И вовремя — забежав за штабную палатку и тут же осторожно выглянув, он увидел, как Колиньи без колебаний зарубил санитара, и тут же бросился на следующего. Антон как мог быстрее закончил переодевание, снова став капитаном Бюсси. Быстро добежав до овражка, где солдаты держали запасных лошадей для вестовых, он представился и вскочил на лошадь. Но проехать успел совсем немного — из кустов выскочила запыхавшаяся, испуганная Мари.

— Антон, он уже знает! Его люди уже ищут Бюсси, и я слышала, как он им сказал: лучше убейте сто невинных капитанов, но принесите мне голову этого!

— Тогда уходим! — быстро решил Гаевский. — Запрыгивай!

— Нельзя! Меня никто не видел, и никто не увидит. Уходи ты, скорее!

Мари исчезла, словно растворилась в воздухе. Ее мужу оставалось только скрипнуть зубами: найти жену не сумел бы даже он. Пришпоривая коня, Гаевский понесся навстречу казакам, надеясь, что сунуться к ним люди Колиньи не рискнут.

***

«Все бессильно против Льва! — печально думал Кутузов, наблюдая за ходом битвы. — Никакая доблесть не поможет. Не надо было давать сражения — заставили... Сколько доблестных солдат потеряно, сколько умных офицеров — а все напрасно. Но сегодня постоим, измотаем его».

Фигурка Кота, висевшая у него на груди, подтверждала: да, сегодня постоим. Но у Наполеона больше резервов, больше артиллерии, а русская потеряла немало пушек. На следующий день битва неизбежно будет проиграна. К нему подошел адъютант.

— Московское ополчение просит ввести его в бой. Опять ругаются, обещают стоять насмерть.

— Да скажите им, что... — Кутузов сдержался, хотя на язык просилось крепкое словцо. — Я же приказал использовать их для выноса раненых, для разноса воды, в обозе! Мало работы? Пусть канавы роют! Мне все равно, какие — займите их!

Ополчение пришло немалое. Вот только люди это были в основном никогда не служившие в армии. Мало того, из оружия для них нашлись только пики. Пустить эту массу неорганизованных людей под французские пушки Кутузов просто не мог.

— Михайло Илларионович!

Главнокомандующий разгневанно оглянулся, и увидел в стороне медвежью фигуру Байсакова. Вскипев, он растолкал часовых и сам подошел к нему.

— Что тебе надо сейчас? Сражение в разгаре!

— Ночью напали на нас, — тихо пробурчал Иван. — Едва отбились. Гусары, кричали по-русски. Вроде как из расположения Барклая прискакали, и туда же ушли. Больше я ничего выяснить не смог.

— Так о чем я говорил?! — Кутузов схватил Байсакова за ворот. — Где Остужев?

— Да рядом, вот... — Иван растерянно указал на стоящего в стороне товарища. — Предмет у него, отбились мы...

— Убирайся! — при всех крикнул главнокомандующий Остужеву. — Убирайся, и чтобы никто не знал, куда!

Их провожали удивленными взглядами, но опытные в подобного рода делах товарищи скоро уже затерялись в лесах. Убедившись, что за ними никто не следует, они пустили коней шагом и провели короткое совещание.

— Я думаю, надо идти туда, где затеряться легко, — сказал Остужев. — В лесах нам их со следа не сбить, слишком частая сеть нас накрыла.

— Да уж, мелки ячеи! — усмехнулся Байсаков. — Ну, надо же — рядом со штабом Кутузова напали! А затеряться нам теперь в одном месте возможно — в Москве. Там суета, паника, военные туда-сюда снуют. От полиции нас мои бумаги прикроют.

Так они и порешили. Пытаться менять внешность или как-то еще запутать противника смысла не было, поэтому ставку сделали на скорость. Но не успели еще беглецы выехать на дорогу, как встретили казаков, конвоировавших пленных французов.

— Как я рад вас видеть, друзья мои! — крикнул им Гаевский разбитым в кровь ртом. — Даже не думал, что так обрадуюсь!

Глава девятая. Одна самоотверженность и две измены

1798 год

Имад нашел вход в подземелье Сфинкса, но чтобы как следует его расчистить от песка, понадобилась рота саперов и два часа работы. Араб был недоволен таким количеством людей, он бы предпочел сделать все тихо и незаметно. Но Бонапарт слишком спешил. К тому же для саперов было простое объяснение: ученые хотят изучить наследие Древнего Египта. Солдаты ворчали, проклиная никому не нужных умников, но приказ выполнили как всегда в срок. После этого саперов отправили прочь, и у входа остались лишь два десятка головорезов Колиньи и отборная рота гренадеров из числа личной охраны Бонапарта.

— Чего мы ждем? — спросил генерал у Имада. — Ведите нас.

— Мы вступаем в логово врага, Махди, — прошептал араб. — Теперь и я хочу получить оружие, чтобы защищать тебя. Я пойду первым. Мне неизвестно, где именно хранится «Предмет предметов», и как он выглядит. Может быть, Махди лучше подождать здесь? Лучше пусть со мной пойдут твои солдаты.

Бонапарт задумался лишь на мгновение. Прежде, скорее всего, он согласился бы на предложение Имада, но теперь, уверовав в существование фигурки Саламандры, делающей человека неуязвимым, генерал был готов поверить и в предмет, делающий человека богом. А в таком случае надо держаться к Имаду поближе — хитрый араб никогда не вызывал у него большого доверия.

— Дайте ему саблю! — распорядился он. — Гренадеры — вперед! Возьмите побольше факелов. А мы, любезный Имад, пойдем все вместе: вы, я, и наш друг Колиньи.

Гренадеры, примкнув штыки, спустились вниз. Там оказалась целая сеть узких коридоров с низкими сводами, так раздражавшими Наполеона. Ругаясь и перекликаясь, обжигая усы о факелы, солдаты продвинулись вперед, заглядывая в каждый закоулок. Вскоре офицер доложил Бонапарту, что под землей находится лабиринт, в котором способны потеряться и несколько батальонов.

— Я знаю путь! — напомнил Имад, стоявший с обиженным выражением на узком лице. — Не весь, но кое-что мне известно.

— Не будем терять времени, — решил генерал и отправился следом за гренадерами.

Колиньи за его спиной только поморщился. Ему не нравился Имад, и он предпочел бы сначала полностью изучить лабиринт. Араб прочел его мысли.

— Следует спешить, потому что враг не дремлет! — сказал он. — Возможно, есть и другие выходы из подземелья Сфинкса. Добычу надо успеть захватить.

Араб спустился вниз. С тоской оглянувшись на громаду Сфинкса за своей спиной, отправился следом и Колиньи. Здесь, вопреки представлению итальянца, оказалось прохладно, даже чересчур прохладно после жары на поверхности.

Протискиваясь мимо гренадеров, араб двинулся по лабиринту, на ходу, будто что-то вспоминая. Колиньи старался

держаться поближе к нему, но Имад был куда стройнее, и ловчее передвигался в заполненных солдатами узких переходах. Вскоре он оказался впереди всех и повел отряд вглубь подземелья. Генерал назначил ответственных за метки на поворотах, которые должны были помочь вернуться. Десяток солдат остался охранять выход на поверхность.

Они продвигались вперед около часа. Имад вошел во вкус и вовсю командовал гренадерами, посылая их проверить тот или иной участок переходов. Чаще всего солдаты упирались в тупик, и тогда араб удовлетворенно улыбался. Они явно приближались к сокровищу Сфинкса.

Вскоре пришло наиболее убедительное подтверждение: когда Имад добрался до небольшой залы, то из темноты почти прямо ему в лицо прогремел пистолетный выстрел. У всех заложило уши, двое гренадеров выстрелили в ответ. Мгновенно пороховой дым заполнил переходы, солдаты закашлялись.

— Не стрелять! — закричал Бонапарт. — Прекратите стрелять, идиоты! В штыки!

— Он был один! — отозвался араб, чудом не пострадавший. — Я убил его саблей. Идем дальше, только пусть солдаты прикрывают меня!

Вскоре один из гренадеров зарычал, кинулся вперед и насадил на штык немолодого толстого усача в богатом халате, который целился в Имада из древнего мушкета. Умирая, толстяк выкрикивал в адрес Имада какие-то проклятия.

— Мы близко! — с восторженным придыханием сказал Имад, устремляясь вперед с саблей наголо. — Их слишком мало!

В этот момент далеко впереди послышались звуки боя. Два или три выстрела — в отголосках многократного эха разобрать было невозможно, чей-то истошный крик, а потом наступила тишина. Бонапарт рванулся вперед и схватил Имада за рукав.

— Это еще что?! Мы не одни здесь?

— Может быть, Махди...

Он не выдержал. Давно, очень давно он хотел зарубить этого француза. Просто мечтал лично отрезать ему голову. А потом истребить армию неверных, пришедшую на святую для него землю. Но другой возможности заполучить «Предмет предметов» просто не существовало, слишком большие силы противостояли ему. Противостояли до тех пор, пока люди Колиньи и французские солдаты не истребили защитников сокровища Сфинкса. Имад рубанул саблей, и лишь подставленное ружье верного гренадера спасло жизнь генералу. Бонапарт отшатнулся, а араб сразу же скрылся в лабиринте переходов.

— Прямо сейчас сотня феллахов засыпает песком вход в подземелье! — донеслось до Бонапарта. — Заодно они хоронят солдат, что ты там оставил! Но это и твоя могила, ты здесь всего с небольшим отрядом, и никто из вас не выйдет на поверхность! Спасибо, что позволил мне прийти сюда и получить сокровище Сфинкса, глупый француз!

— Догнать и захватить живым! — быстро скомандовал Бонапарт. — Десять солдат и сержантов, живо! Остальным занять круговую оборону, но продвигаться вперед, туда, откуда донеслись выстрелы! Принюхивайтесь, черт возьми, вы знаете запах пороха! Колиньи, пошлите пару людей назад, пусть проверят, что там с выходом!

Колиньи исполнил приказ, и тут же об этом пожалел: едва ушли его головорезы, как сразу послышались выстрелы и крики. Их окружали. Вероятно, враг пока уступал французам в численности, но в тесноте извилистых переходов это не играло роли. Откуда-то слева послышался звон сабель и чей-то крик. Еще выстрел, ответные выстрелы гренадеров. Коридоры все сильнее заполнял дым, факелы не помогали видеть врага.

— Не стрелять, черт возьми! — закричал Бонапарт. — Штыки!

Гренадеры подчинились, но большого толка от этого не было — враги продолжали стрелять. Их вполне устраивало, что французы кашляют от дыма, ведь арабы всегда могли немного отступить и отдышаться. Офицер доложил о потерях: приблизительно два десятка человек. Держась с двумя пистолетами в руках вплотную к генералу, Колиньи в очередной раз поражался его выдержке. Под обстрелом и сабельными ударами со всех сторон они продолжали двигаться вперед.

Вот только если Имад хотя бы приблизительно знал, как следует отыскивать дорогу в лабиринте, то французы двигались наугад. Прошло меньше часа этого жуткого боя, когда все, казалось, уже навсегда оглохли от грохота выстрелов в замкнутом пространстве, отряд уперся в тупик. Нужно было возвращаться, но теперь каждый коридор простреливался врагами. Две атаки просто захлебнулись — в задымленных узких проходах людям Имада достаточно было стрелять наугад.

— Проклятье... — процедил сквозь зубы Бонапарт. — Я потеряю здесь самых лучших и преданных людей, если мы будем прорываться несмотря ни на что. А самое худшее — нам придется вернуться, и рыть песок, чтобы снова увидеть солнце, а негодяй Имад унесет отсюда нечто очень ценное.

— Наверху нас ждет Саламандра! — напомнил Колиньи, уже порядком напуганный. — Она окупит все. А Имада я вам отыщу, клянусь!

— Ну что ж, тогда попробуем вырваться... — прошептал генерал и сжал фигурку Льва. — Солдаты! Слушайте своего генерала!

Он успел лишь начать, как снова в стороне начался бой. Стрельба и крики постепенно приближались, и Бонапарт переглянулся с Колиньи — стало ясно, что кто-то идет им на помощь.

— Мой верный Мюрат? — предположил Наполеон. — Или Дезе? Но как они могли узнать, Колиньи?

— Я сделал, что мог для обеспечения секретности. Но, думаю, вы простите мне мою ошибку?

— В этот раз — возможно. Тише! Все тише! Кто там кричит? Женщина?

И когда все умолкли, из глубины переходов донесся женский голос:

— Мой генерал! Наполеон Бонапарт, вы слышите меня?! Вы живы?!

Это был голос Джины Бочетти. Ее разведчики заметили странные работы саперов посреди пустыни, и выследили Бонапарта, спустившегося в подземелье. Затем караул был уничтожен, а толпа пригнанных людьми Имада феллахов скрыла все следы под песком. Бочетти сама, своими руками разбросала бы этот песок и кинулась на помощь возлюбленному, но пришла еще одна новость: другой разведчик заметил вооруженную группу, вошедшую в малую пирамиду. Туда Джина и кинулась, собрав все свои силы. Уничтожив оставшихся наверху арабов и взяв одного из них в плен, она самым жестоким образом добыла все необходимые сведения. Теперь Бочетти с оружием в руках пробивалась к любимому, и интересовало ее только одно: успела ли она вовремя?

— Мой друг! — Пчела позволяла оценивать любые изменения в обстановке очень быстро, и тут же находить лучшее решение, поэтому Наполеон не медлил. — Колиньи, ответьте ей! Крикните, что я ранен и умираю. И ради Бога, поскорее добудьте крови, у нас много раненых — так залейте мне их кровью мундир!

Колиньи понял задумку мгновенно. Он прокричал Джине, все, что требовалось, и звуки боя стали стремительно приближаться. Растолкав гренадеров, итальянец окружил лежащего генерала своими людьми. На Бонапарте разорвали мундир и залили его кровью. Теперь паутина была растянута, осталось дождаться несчастной мухи, которая спешила, как могла.

— Колиньи... — прошептал Наполеон, будто и правда, был ранен. — Вдруг ее убьют? Вы должны добраться до ее тела раньше всех. И вы знаете, что делать.

«Я всегда буду служить тебе! — подумалось Колиньи. — Твой холодный разум, твоя непоколебимая убежденность в правоте — вот что для меня важнее зова Льва! Тебя не купить ни деньгами, ни женщинами, тебе нужна только власть. И ты ее достоин!»

Джина прорвалась. Наугад размахивая огромным в ее маленьких руках ятаганом, вся черная от копоти, она выскочила из клубов дыма и сразу кинулась к окликнувшему ее Колиньи.

— Он звал тебя! — итальянец умел подыграть. — Генерал уже ничего не осознает, но в бреду он называл твое имя!

Когда Джина срывала со своей груди ремешок с фигуркой Саламандры, Колиньи за ее спиной знаком приказал гренадерам оттеснить в сторону мамелюков. Те, не слишком понимая, что происходит, не стали сопротивляться. И было их совсем немного — человек десять-пятнадцать, остальные полегли в бою с людьми Имада.

Приложив Саламандру к груди Наполеона, Джина другой рукой стала рвать на нем рубашку, пытаясь отыскать рану. Но Бонапарт уже открыл глаза и вырвал Ящерку.

— Спасибо вам, любезная графиня, — сказал он. — Но пока это все, что мне было от вас нужно.

Колиньи обхватил Бочетти руками и, оторвав от генерала, поднял в воздух. Совершенно обомлев, Джина почти не сопротивлялась. Итальянец передал ее своим помощникам.

— Тщательно обыскать и арестовать! — Бонапарт встал, повесил фигурку себе на шею и по возможности привел себя в порядок. — И допросите ее, Колиньи. Сильно не нажимайте, она сейчас не в себе, а хорошо бы вывести ее живой и получить всю информацию. И зажмем уши. Гренадеры, залпом по мамелюкам!

Половина запутавшихся, ничего не понимавших помощников Джины погибла сразу, остальные отступили вглубь лабиринта. Генерал не собирался медлить и дальше — воспользовавшись отступлением суфиев Имада, он перехватил инициативу. Теперь французы сами погнали врага по узким переходам. Бонапарт не спешил покидать подземелье, потому что не покидал его и Имад. Значит, оставалась надежда, что араб до сих пор не получил того, за чем пришел.

Бой какое-то время проходил под диктовку французов, до тех самых пор, пока и нападавшие, и оборонявшиеся не оказались в довольно обширном зале. Когда стрельба закончилась, и французы взяли зал под свой контроль, вконец оглохший Наполеон взял факел и вместе с Колиньи осмотрел помещение. Он явно находился в центре лабиринта, и с двух сторон в него вели могучие каменные двери, теперь лежавшие на полу. Осмотрев их генерал понял, что это даже не двери, а плиты, которые замаскировали бы вход в зал от любого постороннего. Но Имад знал, что искал, и сумел проникнуть в святая святых подземелья Сфинкса.

В центре зала был некий постамент, на котором стояла каменная шкатулка, или скорее маленький саркофаг. Осколки разбитой крышки валялись на полу. Саркофаг был пуст.

— Значит, он успел, — вздохнул Колиньи.

— Или хранители успели перепрятать предмет раньше! — заметил Бонапарт. — Будем искать дальше. Но главная задача выполнена: Саламандра у меня! Поздравляю вас, мой друг: мы не зря шли в Египет!

Сзади послышались крики, и снова грохот выстрелов. Гренадеры вбежали в зал и заняли оборону: враги зашли в спину, и теперь французы опять оказались окружены. Когда с обеих сторон перестали стрелять, и ушам вернулась способность слышать, издалека раздался крик Имада:

— Если ты нашел его, француз, не трогай, и я подарю тебе жизнь! Но не трогай его, христианская собака, или вы издохнете здесь все до одного, и я буду мочиться на ваши кости!

Дальше последовала длинная тирада по-арабски, перемежаемая совсем уж неразборчивыми французскими ругательствами.

— Да он чем-то сильно взволнован! — усмехнулся Колиньи, к которому окончательно вернулось хладнокровие.

— Это еще мягко сказано, — согласился Бонапарт. — Итак, если предмет унесли хранители, то куда же они могли деться?

Оба, не сговариваясь, еще раз оглядели зал. В мерцающем свете факелов трудно было заметить, что между угловыми колоннами и собственно стенами есть немного места. Так немного, что даже худенькая девушка Дия едва могла там дышать. Дрожа всем телом, она молилась про себя, чтобы не застонать, не захрипеть от боли в зажатых камнем легких. В руке она сжимала совсем маленькую коробочку из красного дерева.

А совсем рядом от нее, в двух шагах, лежала связанная Джина Бочетти. Мысли еще путались у нее в голове, но постепенно одно желание — убить мерзавца! — вытесняло все остальное. Колиньи не спеша подошел к ней, достал из кармана старый, проверенный в подобных делах нож и склонился над Джиной.

— Прежде всего, нам нужно знать, где выход, — просто сказал он. — Мы с тобой неплохо знакомы, правда? Ты меня знаешь. Просто подумай: как тебе будет удобнее нас отсюда вывести — с двумя глазами, или с одним?

— Выколи мне оба, — дрожащим голосом ответила Бочетти. — Я не хочу его видеть. И я хочу, чтобы он сдох здесь! Вы оба!

— Советую успокоиться, — Колиньи не хотел бы в этом сознаться даже себе, но ему было приятно, что Бонапарт не принял Джину — остатки ревности по прежнему царапали ему душу. — Ты проиграла. Теперь время успокоиться и попробовать поторговаться. Предмет ты назад не получишь, но жизнь...

— Мне не нужна жизнь! А если я выживу, то клянусь: убью сперва его, а потом тебя!

Колиньи помедлил, а потом убрал нож. В таком состоянии от Бочетти вряд ли можно было чего-то добиться.

«Возможно, генерал поспешил? — подумалось итальянцу. — Она была в наших руках, готова была помочь... Впрочем, в играх с предметами выжидать — не лучшая политика. Нет, он прав: надо хватать сразу. Что ж, он выведет нас сам. Наш генерал спасет нас!»

Глава десятая. Охотница и дичь

1812 год

Если бы графиню Бочетти спросили, кто ее главный враг после Наполеона и Колиньи, кому она более всего желает смерти, то она назвала бы Александра Остужева. В тот первый приступ истеричной, все опаляющей любви к молодому генералу Бонапарту, она хотела проверить его любовь. Но странный русский парень всадил в нее пулю, выбрав друзей. И в Египте история их любви, переросшей в ненависть, получила продолжение. О, Бочетти просто мечтала встретить его в России, узнать спустя много лет и пристрелить, словно бродячего пса, на глазах у всех. Но гибель полковника Збаражского все немного изменила. Джина поняла, что успела привязаться к Войтеку сильнее, чем думала. Теперь ее третьим врагом стал Антон Гаевский, которого она, к сожалению, не смогла убить пятнадцать лет назад. Ах, если бы не так дрожали руки! Теперь ей хотелось отомстить хотя бы ему, перехитрившему её в самый последний момент. Даже месть Мюрату, лишившему ее двух пальцев, не казалась такой сладкой.

С несколькими оставшимися сподвижниками они, как волчья стая, кружили вокруг главного штаба Императора, прячась в лесах и ночуя без костров. Так продолжалось до самого Бородинского сражения. Здесь Джине пришлось отойти в сторону — слишком ожесточенная была битва. Обе стороны без разговоров расстреляли бы оказавшихся в их руках неизвестных. И лишь ночью, когда Бочетти пробралась на поле боя и сумела отыскать живого еще французского офицера, шпиона Колиньи, ей стало известно о сдаче в плен Гаевского. Немедля она бросилась на восток. Возможно, он еще у казаков? С ними иногда можно было договориться, и просто выкупить пленного, а средства Бочетти имела.

Лишь благодаря везению она не потеряла его след. Решив хоть раз заночевать с комфортом, они захватили поздним вечером небольшой трактир. Трех сопротивлявшихся постояльцев пришлось убить сразу, остальных связали вместе с хозяевами. Вот тут, наскоро допрашивая хозяина, Джина и узнала о странной троице: русский офицер, вроде бы пленный французский офицер и совсем непонятный штатский, по виду — просто зажиточный мужик. После небольшого нажима хозяин смог назвать и некоторые приметы.

— Надо бы уходить, пани! — сказал под утро головорез по имени Витольд, занявший место вожака. — Все больше солдат на дороге — отступают русские. Значит, скоро забарабанят в двери, а там и выбьют. Солдаты.

— Подожди...

Она старалась вспомнить один день в Италии. Был там такой русский — совсем молодой парнишка, но фигурой как медведь, и такой же силы. Джина потерла виски.

— Иван Байсаков!

— Что? — удивился Витольд. — Нет у нас такого, пани графиня.

— Русский был здоровый, как медведь! — повторила Джина слова мертвого уже хозяина. — Ругался с французским офицером по-русски! Вот ты где, Гаевский, и дружок твой Байсаков здесь, а третий... О, только бы это был Остужев!

В заднюю дверь постучали условным кодом. Витольд осторожно отворил и в трактир ввалился тот из поляков, кто хорошо говорил по-русски. Он выходил на разведку.

— Отступает армия! И французы за ними идут! — доложил он и прежде чем продолжить, выпил водки. — Наполеон возьмет Москву и война кончится! Будет Герцогство Варшавское, будет свобода! А русские вроде бы Москву сдают, сами.

— Москва! — отозвалась Бочетти, не особо прислушиваясь. — Вот куда они поехали. Не остались с армией, поехали на восток. С ними что-то есть, и они боятся, что это достанется французам. И они не знали, что Москва будет сдана. По коням, быстро!

Бойцы посмотрели на Витольда, тот знаком приказал им оставаться на месте.

— Пани Джина, в Москву соваться — все равно, что волку в пасть. Французы будут грабить город, и убивать всех, кто им мешает. Их патрули будут расстреливать всех подозрительных. Русские будут убивать всех чужаков, кого смогут поймать. Мы не знаем города, и...

Он прервался, когда Бочетти швырнула ему звякнувший золотом увесистый кошелек.

— Мало? Будет еще. Или ты не хочешь отомстить за своего полковника? Кроме того, в армии Наполеона есть поляки. Все, что нам нужно — достать форму. Город большой, будет паника, устроимся. И карманы заодно набьете.

Витольд кивнул своим и встал. Уже полчаса спустя они скакали к Москве, обгоняя колонны отступавших войск. На них не обращали внимания — до смерти уставшие, едва шедшие солдаты и офицеры просто торопились выполнить приказ. Джина морщилась от ноющей боли в искалеченной руке, но лишь пришпоривала коня. Она пыталась понять, что может такого быть у Байсакова и, возможно, Остужева, что их отослали в тыл. Может быть, Гаевский сумел что-то похитить у Наполеона? От этой мысли Бочетти все же отказалась — Колиньи остался при Императоре, а за Львом он бросился бы лично. Да и Бонапарт без предмета-воителя не пошел бы так далеко на восток.

«Саламандра? — рассуждала графиня. — Хорошо бы, я соскучилась по своей Ящерке. Но зачем увозить предмет, дающий неуязвимость, подальше от битвы? Нет, Гаевский ничего им не привез, просто сбежал после неудачной попытки. Тогда что? Неужели тот предмет, за которым проклятый Бонапарт полез в подземелье Сфинкса? Он исчез, но я знаю, что Колиньи не переставал искать. Наверное, нашел... Но получить его я должна первой! И тогда уж поговорю со всеми вами иначе!»

К вечеру Бочетти ожидал новый подарок судьбы — в колонне пленных французов она заметила де Арманьяка, родовитого, но бедного молодого офицера, служившего, по имеющейся у нее информации, лично Колиньи. По тому, как он нарочито прихрамывал, лелеял раненую руку, и исподлобья стрелял глазами на охранявших колонну казаков, ей все стало ясно. Де Арманьяк в своем полку был известен как один из лучших фехтовальщиков, но Колиньи наверняка обучил его и другим искусствам.

— Не будем спешить! — сказала она Витольду, натягивая поводья. — Когда они остановятся на отдых, нужно быть рядом.

— Казакам мы не понравились! — Витольд сердито оглянулся через плечо. — Лучше бы наоборот, подальше держаться...

— Делай, что я говорю! — Бочетти кинула ему еще один кошелек, который тот ловко поймал. — Войтек кое-что успел закопать в Литве и Польше. Я знаю места, а ты знаешь, что деньги меня не интересуют. Все понял?

— Все!

В глазах Витольда сверкнула жадность, но одновременно и дружелюбие, и даже какое-то желание приключений.

«Словно пират какой-то! — мысленно усмехнулась Бочетти. — Все вы таковы... И насколько же полнее жизнь, когда живешь ради чего-то большего. Итак, Франсуа-Мишель де Арманьяк, зачем же тебе приказали попасть в плен?»

Чутье ее не подвело. Джина не видела, как француз бежал, и убил ли он часовых. Она просто стояла в лесу, неподалеку от опушки, где отдыхали пленные, баюкала раненую руку и прислушивалась. Де Арманьяк вышел почти прямо на нее, точнее сказать — выбежал, на ходу срывая с себя мешавшие повязки. Рослый, плечистый, с породистым лицом потомка крестоносцев, он бежал неторопливо, но в то же время грациозно и быстро, хищно поглядывая вокруг. Бочетти подняла пистолет и прицелилась в широкую спину.

— Франсуа-Мишель, я не промахнусь!

Да, Колиньи успел обучить кое-чему пока еще очень молодого человека. Де Арманьяк с разбега кувыркнулся, и скрылся бы в кустарнике, если бы наперерез ему, словно стая гончих, не мчались уже ее верные поляки. Может быть, менее обученные, зато более привычные к настоящему делу, они быстро его скрутили. Потом все отъехали подальше в лес. Серьезной погони Бочетти не слишком опасалась: казаков было мало, да и зачем уж очень стараться выловить француза в русском лесу? Куда бы он не вышел, везде только вилы ждут.

Допрос оказался коротким — палач был весьма опытен. Все благородство и готовность умереть, не уронив чести рода, словно ветром сдуло с офицера, как только Бочетти опустила нож ему ниже пояса. Он покраснел как мальчишка, пробормотал что-то о недостойном женщины поведении, потом увидел первую кровь и рассказал все.

— Его зовут Александр Остужев, с ним некто Иван Байсаков. У них есть некий предмет, ну, или они знают, где этот предмет... Его ни в коем случае нельзя трогать, вообще все, что при них, должно быть спрятано вместе с трупами до подхода лично Колиньи. Я должен был встретиться к югу отсюда с нашим человеком и передать приметы, а потом командовать группой поиска. Даже вся наша армейская шпионская сеть переориентируется на поиск этих двоих. Большая часть усилий направлена на то, чтобы они не смогли уйти ни на восток, ни на север. Это все, что я знаю. Пожалуйста, не уродуйте меня!

— Не буду, ты же у нас такой красавчик! — Бочетти вытерла нож о рубаху пленного и посмотрела через плечо на заинтересованного Витольда. — Понимаешь, что за этих двоих можно получить все? Вообще все, Витольд — понимаешь? Королем Польши можешь стать.

— Даже не верится... Вообще-то я наполовину литовец. Может, Речь восстановить? Пойдете ко мне королевой?

— Для этого Остужева маловато. Но с чего-то надо начинать, Витольд! — усмехнулась Джина. — Не знала, что и беспалые королевы нужны. Ладно, кончайте с ним по-тихому. Главное, что пока ищут их, нас не ищет никто. И пока Колиньи не дает беглецам вырваться из города, мы поищем их прямо там.

***

Поехать в Москву казалось хорошей идеей — много людей, но и много оставленных самыми трусливыми горожанами домов, да и друзья у Байсакова в городе, конечно, имелись. Они помогли переодеться, Иван пополнил запас своих всесильных документов, и поначалу все шло хорошо. Потом пронесся слух, что армия входит в город. На восток тут же потянулись колонны беженцев — они решили, что французам придется штурмовать Москву, а то и взять ее в осаду. Однако скоро появилась новая, более точная информация: армия входит в город с запада только затем, чтобы тут же покинуть его, уходя на юг. Так уж исстари расположены в России дороги, что проще двигаться через Москву.

— Кутузов сдает город, — мрачно сказал Байсаков, когда принес друзьям эти вести. — Но самое плохое не это. Наши люди... Ну, люди, помогавшие или служившие нашей организации, просто уничтожаются. Много похищений, нашлись предатели. Одна армия, Саша, идет на город с запада, а другая, еще страшнее, обложила Москву с севера и востока. Остается только идти на юг.

— Похоже на ловушку! — подал голос с кровати, валявшийся на ней без сапог Гаевский. — Да, на юге наша армия, но вас и там есть, кому ждать, верно? Если они не боятся даже рядом со штабом Кутузова нападать, дело плохо. Ходили слухи, что Барклай де Толли на подозрении у Аракчеева. Но это только слухи.

— Тебе откуда эти слухи знать?! — огрызнулся Байсаков, чересчур резко. — Сидишь себе в Европе, горя не знаешь.

— Я там не сижу, а служу нашему делу! — обиделся Антон. — Служил бы здесь, только противно. Людей в рабстве держат, как турки какие-то, хуже даже! У турок кто ислам принял, тому свободу. А у вас как родился рабом, так и умрешь.

— «У вас»?! Вот так ты уже о России, да? — Байсаков опасно навис над Антоном. — Что ж не мы чужие земли-то жжем, а французы твои свободолюбивые?

— Прекратите, пожалуйста! Я пытаюсь думать. — Остужев, не прислушиваясь к болтовне молодых людей, бродил туда-сюда по отведенному в их распоряжение подвалу. — Выходит, что идти нам никуда нельзя, но Наполеон скоро сам придет. И тогда он устроит на нас большую охоту. Может быть, в болото какое-нибудь предмет кинуть?

— Нет! — резко обернулся Байсаков. — А если он нужен как раз чтобы со Львом справиться? Кутузов мог и ошибиться.

— А еще мсье Дюпон, если помнишь такого, весьма не рекомендовал полагаться на силы природы! — поддержал его Гаевский. — Он тебе не рассказывал о путешествиях во времени? Болото однажды осушат, или само пересохнет. И кто-то захочет все исправить. Ох, правы были те суфии, что хранили его под Сфинксом и никому не рассказывали...

Теперь резко обернуться пришлось Остужеву. Глядя в насмешливые глаза Антона, он догадался, что вопрос тот задал для проверки, и теперь все понял.

— Как вам такой план: ждем, пока Бонапарт утвердится в Москве, и уходим на запад, — предложил Александр. — Там нас не должны ждать.

— Может так, а может, и нет, — Иван сел, и основательно задумался. — Мысль здравая есть, только...

— Только Наполеон не для того обманул и продолжает обманывать весь мир, чтобы на такой детский фокус купиться, — закончил Гаевский. — Не пытайся его перехитрить, Саша. Он все просчитал, и помогает ему в этом Пчела. Лучше совсем не двигаться, потому что он всегда впереди на два хода. Когда Бонапарт форсировал Неман, он знал, что ты поспешишь навстречу из той щели, где столько лет прятался. Он тебя знает, ты не мог не выйти.

— Не совсем так было...

— У него всегда несколько вариантов действий! — Гаевский сел. — Я много лет за ним наблюдаю. Все просчитано, на все неожиданности он старается заранее приготовить ответ. Поверь, если бы двинулся не на запад, а на восток, и попытался бы спрятаться в Китае — тебя ждали бы там! Четырнадцать лет он подбирался к этому предмету. И теперь Лев прыгнул.

— Тогда надо спрятаться у него в пасти! — зло сказал Остужев и задумался.

Гаевский и Байсаков переглянулись. В подвале воцарилась тишина, потом в дверь кто-то постучал. Схватившись за оружие, все трое заняли позиции для боя. Стук не повторился. Тогда Иван, как самый могучий и способный в случае опасности снова закрыть дверь, осторожно отворил. На лестнице, ведущей на первый этаж дома, в луже крови лежал умирающий человек. Байсаков подхватил на руки и внес внутрь.

— Это наш человек, Белкин Юрий! — Иван заботливо уложил гостя на кровать. — В двух местах грудь прострелена!

— В спину стреляли, — с первого взгляда определил Остужев. — Боюсь, он не выживет, Ваня. Просто зажми раны простыней и дай ему отойти спокойно.

Но Белкин открыл глаза. Увидев Байсакова, он попытался что-то сказать, но из горла пошла розовая пена. Иван прижал ухо к губам умиравшего. Спустя минуту он отпустил его, закрыл мертвецу глаза и перекрестился.

— Час от часу не легче, друзья. За нами идет Бочетти.

— Вот этого я и боялся! — Гаевский быстро стал собирать вещи. — Уходим. Не Белкин, так кто-то другой сейчас ей рассказывает, где мы. Она умеет спрашивать. Тоже времени не теряла — все эти годы отлавливала людей Колиньи, да и наших, если попадались, и допрашивала по-своему. Никто не знает, как много она накопала про всех, бешеная сука! Наверное, и кого-то из людей Аракчеева в Москве знала. Теперь вышла на след — и остается только бежать, Саша!

— Но куда?

— Льву в пасть, ты сам сказал!

Когда они уложили нехитрые пожитки в сумки, вооружились и покинули подвал, то еще на лестнице почуяли запах дыма. С опаской выйдя из дома, Остужев в сумерках увидел языки пламени над соседней крышей. Где-то далеко бил набат. На улицы выбегали люди, не зная, что делать: спасаться, тушить пожар, или ждать помощи от французов? Довершил картину появившийся совершенно с другой стороны человек с факелом. Он пьяно пошатывался и кричал:

— А и сами сгорим, и Наполиёна сожжом! Святой град опозорили!

На него набежали, схватили, дали по морде, и отпустили — ну не к врагам же его вести на расправу? Недавно и неожиданно для себя захваченный город еще практически не управлялся. А потом из-за того же угла выехали несколько конных в форме польских гусар генерала Понятовского. Остужев вздрогнул, узнав по фигуре в одном из гусар женщину.

— В другую сторону! — Он подтолкнул друзей. — Уходим быстро и не оглядываясь, смешаемся с толпой!

Глава одиннадцатая. Помощь одному врагу и обретение другого

1798 год

Оставив слишком заметного Байсакова в надежном месте, Остужев с Гаевским попробовали произвести разведку. Александра многие офицеры могли вспомнить по Италии, где он был личным секретарем Бонапарта. Поэтому Гаевский, опытный в таких делах, сочинил нехитрый, но надежный грим: забинтовал ему половину лица. С перевязками ходили многие — даже залеченные раны в жарком климате могли неожиданно воспалиться или загноиться. Сначала Антон, пользуясь способностью к перевоплощению, сам проник в канцелярию и выкрал несколько готовых бланков, в которые обладавший более аккуратным почерком Остужев вписал необходимую информацию. Все прошло настолько гладко, что друзья переглянулись: а может быть, не стоит и тянуть? Момент был более чем удачный — Колиньи уехал куда-то в Гизу, а генерал устал и заперся у себя. Предстояло прорваться через усиленный караул, но беспредметник-боец Остужев беспокоился только о том, чтобы соблюсти тишину.

Они прохаживались перед штабом, ни от кого не скрываясь, и выжидали удобный момент, когда неожиданно увидели Байсакова. Одно только широкое волжское лицо полностью его выдавало. Друзья как могли небрежно приблизились к нему и постарались загородить от французов.

— Ваня, ты совсем сбрендил? — спросил Антон. — Не понимаю, как ты сюда дошел среди бела дня!

— На себя покрикивай! — обиделся Байсаков и повернулся к Остужеву. — Саша, Дия прибегала. Бонапарт и Колиньи идут в какое-то подземелье Сфинкса. Ну, громады этой уродской! А с ними араб-предатель, суфии его ненавидят. В общем, они все побежали что-то там спасать. И еще она сказала, что это ловушка для Наполеона.

Александр и Антон, не сговариваясь, посмотрели на окна личных покоев генерала. Там, по случаю сумерек, зажегся свет. Под окнами, как и всегда в присутствии Бонапарта, стояли часовые.

— А Колиньи уехал в Гизу, — задумчиво сказал Антон. — Кому поверим?

— Конечно, Дие! — Остужев подхватил друзей под руки и потащил прочь. — И где это подземелье?

— Да вот, она начертила мне тут... — Иван порылся в карманах и вытащил клочок грязного пергамента. — Вход через Малую Пирамиду.

Остужев некоторое время изучал рисунок. Не все было понятно, но почти детская рука Дии изобразила даже место, где можно было найти факелы. Но даже если бы Александр не знал, как именно найти Наполеона, он все равно бросился бы туда. То, зачем пришел сюда корсиканец, происходило именно сейчас, вдалеке от сражений, в тиши египетской ночи. Генерал снова всех провел.

— Бегом! — Подхватив длинную кавалерийскую саблю, Остужев первым припустил по узким улочкам. — Все может решиться там, если успеем! И если не успеем — тоже!

— Да постой! — Гаевский едва догнал его и схватил за рукав. — Тут несколько лье, зачем бежать? Я украду лошадей, это не трудно — я везде хожу под разными именами, меня все знают.

Действительно, за то время, что армия стояла в Каире, все уже знали нескольких веселых пареньков, служивших в пехоте, артиллерии и кавалерии. Вот только Гаевского не знал никто. Спустя четверть часа он исхитрился вывести из гусарской конюшни трех коней, предварительно выкинув в окно седла. Путь до малой пирамиды оказался недолог, но на пустыню уже опустилась ночь.

Секретный вход в Малую Пирамиду друзья нашли быстро — просто потому, что он оказался открыт. Большой каменный блок был отодвинут чуть в сторону благодаря какому-то секретному механизму. Как раз протиснуться одному человеку. У Байсакова, конечно, возникли с этим проблемы, и пока Антон втягивал товарища, Александр успел осмотреться. Хотя правильнее было бы сказать «ощупаться». Узкие проходы, неожиданные повороты. Спустя минуту он уже нашел факелы, и взял их с запасом. Подоспели и друзья.

— Проверьте пистолеты, — шепотом сказал Остужев. — Теперь они могут понадобиться в любой момент.

Тем не менее, более всего он рассчитывал на свои способности. В этих узких проходах скорее могла пригодиться ловкость и быстрота. Хотя и они могли спасти не всегда, потому что за следующие десять минут постепенного спуска в подземелье им повстречались три трупа. Они умерли несколько часов назад, когда люди Имада нашли вход. Бедняги ничего не знали о древних ловушках. Всех троих убили камни. Один оказался сдавлен двумя блоками с боков, другой упал в открывшийся провал, и, пролетев несколько саженей, кончил жизнь на железных пиках. Но особенно страшно выглядел третий, на которого просто рухнула плита. Увидев торчащие из-под монолита ноги, Байсаков едва сдержал тошноту. И все же им пришлось забраться на эту плиту и, обнаружив с другой стороны ведущую вниз лестницу, продолжить путь. Здесь до них стали доноситься далекие звуки и вскоре стало понятно, что где-то в центре лабиринта идет перестрелка.

— А может, наверху все же лучше подождать? — спросил Антон, которого темнота и теснота удручали даже больше, чем крупного Байсакова. — Да пусть они тут поубивают друг друга...

— Лев! — напомнил Александр. — К кому он попадет? А еще мы, кажется, нашли что-то такое же важное, как Лев. Ведь Бонапарт впустую не рискует. Если они зажали Наполеона в угол, нам придется ему помочь. А там уж — как получится. Главное не упустить Льва.

Когда они приблизились к залу, в котором был окружен Бонапарт с остатками своего отряда, гренадеры как раз пошли на прорыв. В другом, более просторном месте это бы им легко удалось. Рослые, преданные своему генералу солдаты привыкли прокладывать себе дорогу штыками. Но здесь нельзя было встать плечом к плечу, здесь приходилось умирать поодиночке, уступая место бегущему сзади, который тоже падал через миг. Дым щипал глаза, атаковать приходилось вслепую, поэтому пули и арабские сабли быстро сокращали численность атакующих.

Когда Остужев миновал очередной поворот, то наткнулся на двух людей в черных халатах, перезаряжавших пистолеты — на полу лежала целая куча оружия. Заметив новоприбывших во французской форме, один из них сразу выстрелил, и только нечеловеческая реакция спасла жизнь Александру, который успел пригнуться. Пуля ударила в камень, отлетела и оцарапала щеку Ивану. Быстро оценив обстановку, тот прыгнул вперед и повалил обоих. Александр сориентировался еще быстрее, перелетел через боровшихся и сразу схватил два снаряженных пистолета. Цели появились тут же — несколько бойцов отбежали назад, чтобы взять новое оружие и глотнуть чистого воздуха. Выстрелив с двух рук, Остужев тут же поменял пистолеты, но остальные арабы успели скрыться.

Рядом опустился на колено Гаевский.

— Так мы что, на стороне Бонапарта теперь?

— Так уж вышло. Да и что нам остается? Отдать Льва неизвестно кому? Иван, ты скоро там?

— Да все уже, — сердито ответил Байсаков. — Проверить надо — может, предмет у кого?

Гаевский обернулся, намереваясь сказать что-то ироничное, и увидел за спиной Ивана длинную, тощую фигуру с саблей. Не успев ничего даже подумать, Антон выстрелил.

— Осторожнее надо быть, Ваня. Я из-за тебя Имада убил. Вот его обязательно проверь...

— Тот самый Имад? — удивился Остужев. — Ты говорил, он хладнокровный.

— Может быть, нервы сдали. Бонапарта предать дело непростое. Когда я был рядом, я чувствовал Льва. И что-то еще... Черт, как же нам теперь в этой истории разобраться-то, Саша? Имад уже ничего не скажет.

Бой, судя по звукам выстрелов, стал уклоняться вправо. Александр тяжело вздохнул, и решился.

— Мсье Бонапарт! Генерал, вы здесь?! — закричал он, пытаясь перекрыть гулкое эхо. — Здесь Остужев! Здесь Остужев!

Бой затих — видимо, гренадеры получили приказ остановиться. Отвечал генерал осипшим голосом, периодически прокашливаясь.

— Какой сюрприз! Неужели сам мсье Остужев, мой сбежавший секретарь! Что вы здесь делаете, Алекс?!

— Пришел узнать, не нужна ли вам помощь! И если вы ищите выход, идите на мой голос!

Со стороны арабов — некоторые из них понимали французский — снова началась стрельба. Остужеву показалось, что он расслышал Колиньи, отдававшего приказы и ругавшегося по-итальянски. Переглянувшись, троица приготовилась к бою. Однако когда солдаты приблизились, Остужев услышал новый приказ, отданный Бонапартом:

— В европейцев не стрелять!

— Будьте наготове, парни, — добавил от себя Остужев. — Наполеон может быть очень милым, и даже благородным, но ради дела пожертвует всем. Будем надеяться, что пока мы ему ничем не мешаем.

— Пока! — сердито прошипел Байсаков. — А как наверх выведем, так и останемся в пустыне втроем против его людей!

— И верно, — согласился Александр. — Тогда новый план. Вы прячетесь в боковых переходах, а я вывожу Бонапарта. Сразу он меня не убьет, можете не сомневаться. Просто захватит с собой, ну а вы уж тогда попробуйте выручить.

Гаевский хотел что-то возразить, но тут они подверглись последней отчаянной атаке арабов. Люди Имада понимали, что если французы пробьются к неожиданному союзнику, то их уже не удержать в подземелье. Шесть пистолетов выстрелили оглушительным залпом, но сквозь дым к ним все же пробились несколько противников. Кого-то сразу отбросил ударами Иван, но с четверыми пришлось разобраться Остужеву, завладев саблей одного из них. Собственные способности не переставали его удивлять. Он знал, что в состоянии «бойца» лучше видит в темноте, но и не подозревал, что то же качество распространяется и на пороховой дым, который вдруг стал для него прозрачен. Все остальное оказалось просто — на замахе сделать неуловимо быстрый ход и поворот корпуса, чтобы самым кончиком сабли вспороть горло оказавшегося за спиной врага, потом удар, рассекающий висок второго противника, потом отбить, потом...

— Саша, иногда на тебя смотреть страшно... — услышал Остужев голос Гаевского, возвращаясь в реальность.

— А ты не смотри! — грубовато ответил он, и следующую фразу адресовал другому человеку: — Вы ли это, господин Колиньи?

Да, единственный равный здесь Александру боец стоял прямо перед ним с саблей в правой руке и кинжалом в левой. Вместо ответа итальянец с французской фамилией коротко поклонился. Тут же рядом с ним появилась невысокая фигура генерала, прикрывавшего воротом лицо от дыма.

— Вот вы где, Остужев? И далеко ли до выхода?

— Несколько минут, и вы на свободе, генерал. Надеюсь, ничего скверного с вами в этом подземелье не произошло?

— То есть: не потерял ли я, случайно, один предмет? — Наполеон беспечно рассмеялся. — Нет, Александр, со мной все в порядке. И было бы в порядке, даже не будь вас здесь. Я почему-то рассудил, что от вас ловушки ждать не приходится. Я прав?

Гренадеры выступали из боковых ходов, постепенно окружая трех чужаков. Расходиться было поздно. Александр крутанул саблю, сбрасывая последние капли крови, и сделал ей приглашающий жест.

— Прошу тогда следовать к выходу. Здесь душновато.

— После вас! — Наполеон весело приложил пальцы к шляпе. — А мы следом, вместе с одной нашей общей знакомой.

— Бочетти? — порывисто обернулся Александр, и едва не наткнулся грудью на бдительно выставленный гренадерский штык. — И она здесь?..

— Здесь!

Невесть как освободившаяся, во время сутолоки боя, Джина выкрутилась из рук придерживавшего ее солдата, в одно мгновение выхватила откуда-то из-под одежды совсем крохотный, будто игрушечный пистолет и прыгнула к генералу. Никто, даже Колиньи и Остужев, не успели пошевелиться, как прозвучал негромкий выстрел. Наполеон рухнул к ногам Александра, как подкошенный. Бочетти, словно дикая кошка, налетела на его тело. Ломая ногти, она успела распахнуть ворот его мундира, но Остужев опомнился, схватил Бочетти и подмял под себя. В его почти неосознанном движении скорее было желание прикрыть графиню от поднимающихся ружей гренадеров. Тут же над ним навис Колиньи с поднятым оружием.

— Я убью ее, Остужев! Или вас обоих!

— Попробуй! — Байсаков прислонил к уху авантюриста пистолет. — Попробуй, ну!

Неуловимым движением Колиньи пригнулся и ударил локтем. Так и не успевший выстрелить Иван кулем отлетел в сторону, но на его месте оказался оскалившийся Гаевский уже с двумя пистолетами.

— Что вы стоите?! — крикнул Колиньи. — Генерал Бонапарт ранен! Убейте их всех!

Кто-то из его людей двинулся было к приготовившемуся драться Остужеву, но гренадеры преградили дорогу. У них было свое мнение на этот счет.

— Генерал Бонапарт убит! — горько сказал седоусый сержант. — Пуля вошла прямо между глаз, я видел. А эти парни должны нам показать выход на поверхность. Обманут — прикончим, а пока рановато будет.

Колиньи и Остужев смотрели друг другу в глаза. Оба ненавидели друг друга, и оба хотели схватиться. Но Колиньи останавливало отсутствие превосходства — он не любил равного боя. Александр, в свою очередь, не мог дать волю чувствам из-за верной гибели друзей. И все же ненависть жгла сердце. Перед ним стоял мерзавец, хладнокровный и опасный убийца, прежде всего — убийца доброго Карла Ивановича Штольца. Остужев забыл даже, что прижимает коленом к камню несчастную Бочетти.

— И ты меня предал, второй раз... — в каком-то безумном исступлении прошептала она. — Тебе не жить, Остужев, если буду жить я.

— Простите, Джина! — Остужев опомнился, смягчил нажим. — Нам, наверное, надо поговорить с вами, объясниться...

— Хорошо бы! — хрипло сказал Колиньи, наблюдая теперь за генералом. — Она бы меня, Остужев, быстро от вас избавила.

Колиньи перевел дух и крикнул: — Солдаты! Генерал, как я и говорил, только ранен! Он дышит.

Гренадеры кинулись к любимому командиру. Они ощупывали его рану, не веря своим глазам, даже нашли пулю. Наконец, сержант сделал вывод:

— Видать, от кости отскочила! Крепкая кость у нашего генерала! Вива Наполеон Бонапарт!

Солдаты угостили его коньяком из фляги, и спустя минуту Наполеон поднялся на ноги. Он надел шляпу, которую ему тут же поднесли, и с легким смущением подмигнул Остужеву.

— Спасибо, что оторвали от меня эту женщину, Алекс. У вас, видимо, уже привычка спасать мне жизнь? Что ж, придется отплатить тем же.

— Мой генерал! — Колиньи что-то горячо зашептал ему на ухо, но Бонапарт брезгливо дернул плечом.

— Вы когда-нибудь умирали, Жерар? — так же шепотом спросил он. — Знаете, довольно поганая и страшная штука. Зато оживать удивительно приятно. Не портите мне праздник. Саламандра — вот мой подарок, вот мой Египет! Так давайте же поскорее покинем это проклятое место! — уже вслух, для всех крикнул он. — Падших почтим, завтра отправьте сюда похоронную команду. Всем премия, живым и мертвым! А еще на морде этого Сфинкса отныне будут отрабатывать наводку молодые артиллеристы! И плевать, что скажут умники ученые!

— Вива Наполеон Бонапарт! — снова закричали солдаты.

Все вместе, французы и русские, двинулись к выходу, туда, где скоро уже должно было взойти солнце. Но это не означало, что подземелье Сфинкса опустело совсем. Дрожала за колонной девушка Дия, сжимая заветную коробочку. Дрожала, но не могла пока выйти, потому что в тишине слышала чьи-то мягкие шаги. Не все восточные враги Наполеона сложили голову в ту ночь. И сама ночь еще не закончилась.

Глава двенадцатая. Загнанные в угол

1812 год

По всей Москве, в разных местах, начались пожары. Слухи ходили самые невероятные: сгорели сотни, тысячи, десятки тысяч французов, сам Наполеон сгорел в Кремле... Утром, конечно же, выяснялось, что большинство пострадавших — жители старой столицы. А дома все горели, тушить их было совершенно некому — захватчиков интересовала, прежде всего, их собственная безопасность, и пожары слились в один, огромный, практически уничтоживший город. Было расстреляно несколько сот человек, подозревавшихся в поджигательстве. Отвечал за эти расстрелы лично Колиньи, хотя в официальных документах его имя не упоминалось. Он сам вписывал имена в списки, сам говорил, где найти этих людей. Все члены организации графа Аракчеева, не сумевшие покинуть город, были уничтожены. Многим пришлось перед смертью пережить тяжелые допросы. Но никто из них просто не знал, где скрывается Остужев.

Повезло лишь Бочетти, кое-где опережавшей заклятого врага. Но и она опоздала. Теперь Москва горела, тяжелый, вездесущий дым мешал дышать, а в то же время приходилось скрываться — армейская контрразведка уже знала о маленьком отряде мародеров. В свободное от поисков Остужева время Джина отдыхала, позволяя Витольду и его молодчикам веселиться. Вломиться ночью в тихий, будто брошенный дворянский дом! Это было забавно, ведь старенькие слуги, оставленные охранять хозяйское добро, были совершенно беззащитны. Полиции нет, соседи, если что и заметят — побоятся выходить из дома до утра. А утром они уже меняли дислокацию, постепенно узнавая странный город.

Остужев с двумя товарищами просто не знали, как поступить. Жители зажгли столицу, или это была работа Колиньи — роли не играло, в любом случае прятаться становилось все тяжелее. К неявной охоте посвященных в происходящее добавились многочисленные армейские патрули. Более того, во многих местах и местные жители организовались, чтобы противостоять поджигателям. Нередко случался самосуд над чужаками. Друзья дважды пытались выйти из города, на запад и на северо-запад. В первом случае сразу почувствовали плотный заслон, и смогли уйти без шума. Во второй раз добрались почти до Тушина, но во время ночевки какие-то люди почти смогли их окружить. Беглецы отступили в сторону Москвы, и по действиям противника поняли, что те срочно перекрыли другие направления. Москва стала огромной ловушкой, из которой не было выхода.

— Предметы, — ворчал Байсаков. — Они используют какие-то предметы, чтобы нас выслеживать. Опять же, каких-то и беспредметников пригнали, тоже помощь. Шутка ли — четырнадцать лет Наполеон готовился!

— Так что у тебя там, Саша? — Гаевский единственный мог в любое время спокойно уйти, поменяв внешность. Но уходить втайне не хотел: наверняка Мари где-то рядом с Наполеоном. — Мог бы, и рассказать про предмет. Вокруг Льва такой суеты не было!

— Не было, потому что таких сил в одних руках ни у кого не было! — Александр все же не хотел, чтобы друзья знали лишнее. — Какой-то предмет. Мне бы его век не видеть, и не слышать о нем никогда.

Антон и Иван переглядывались и понимающе усмехались. Откуда у Остужева взялся этот предмет, оба догадывались. Между тем две недели постоянной гонки порядком измотали всех троих. Они питались, чем придется, мылись изредка, по ночам в реке. От запаха гари просто тошнило. Но хуже всего было ощущение, что их просто загонят — от усталости люди совершают ошибки.

Как-то раз вечером, в Лефортове, Гаевский зашел в кабак разжиться едой. Остужев и Байсаков затаились поблизости, раздельно, но так, чтобы видеть друг друга. По улице шел французский конвой, тоже злой от дыма и постоянной враждебности жителей. Кто-то в обносках подбежал к солдатам, и оживленно жестикулируя указал им на Байсакова, присевшего на ступени крыльца пустого мещанского дома.

— Поджигатель! — кричал бродяга. — Он поджигатель, мусью!

Французы немедленно подняли ружья и обступили Байсакова. Вышедший из кабака Антон со свертком еды в руках растерялся и попятился. Тут же и на него обратили внимание. Гаевский беспомощно обернулся к Остужеву. Дело было не в страхе, не в опасности. Просто они очень устали и надеялись отоспаться этой ночью, отдохнуть, и вот снова получалась заварушка. Александр поднялся с поломанной телеги и пошел на французов, совершенно не скрываясь.

«Вот так и наступает конец, — промелькнула мысль у него в голове. — Конец от отупения и равнодушия ко всему. Нельзя!»

— Я сдаюсь! — Он поднял руки. — Я сдаюсь, господа.

— Шутишь? — с надеждой спросил по-русски Гаевский, которого солдаты уже прижали к стене.

— Шучу, конечно, — устало согласился Александр. — Давай, Ваня, действуй!

Байсаков, которому трое французов безуспешно пытались выкрутить руки, устало вздохнул, крякнул, и начал действовать. Один солдат спустя секунду был с такой силой впечатан в забор, что вряд ли смог позже вернуться в строй. Остальные схватились за оружие, но Александр был уже рядом. Преодолевая многодневную усталость, он «включился», и на французов налетел дикий, кровожадный зверь.

Разбрасывая беспомощных солдат, словно ватные куклы, Остужев услышал выстрелы — это Гаевский, уронив сверток, пристрелил сразу двоих. Вся улица мгновенно наполнилась криками, и, конечно же, кто-то закричал: «Пожар! Горим!». Началась паника, люди выбегали из домов кто, в чем был. Оказав помощь Байсакову, Александр тут же метнулся к Антону, но тот уже справился сам, оглушив последнего из противников рукоятью пистолета.

— Бежим! — сказал Гаевский, ожидая от Александра команды.

Но Остужев, выйдя из состояния бойца, теперь всем телом и душой испытывал пьянящую слабость и лишь беспомощно озирался по сторонам. Куда бежать? К центру, к окраине, или попытаться укрыться во дворах? Подбежавший Байсаков понял состояние товарища, схватил его за руку и потянул наугад.

— Бежать — только внимание привлекать, Антоша. Уж пошли пешком.

— Сюда пошлют кавалерию, расчистить улицы! — усталый Гаевский рассуждал вслух. — Поэтому лучше бы убраться во двор, но...

Он не успел договорить, потому что в полусотне шагов от себя увидел Бочетти. В соболиной шапке и гусарской форме она вышла из дома с пистолетом руке и тоже сразу увидела Антона. От усталости он не мог сейчас поддерживать образ и был узнан мгновенно.

— Витольд! — наметанный глаз Бочетти тут же заметил в толпе и крупного Байсакова, и его товарища, которого он почти волок на себе. — Витольд, ко мне!

У Гаевского было два пистолета, но оба разряженные. Все, что он мог — выставить их перед собой в тот момент, когда графиня подняла свое оружие. Бочетти инстинктивно уклонилась, и выстрел вышел неточным. Байсаков уже тащил Остужева назад, в толпу, свободной рукой пытаясь вытащить из кармана зацепившийся курком пистолет. Выбежали из дома, гремя шпорами, помощники Бочетти. Убегая, Антон оглянулся через плечо и увидел верзилу-гусара, целившегося в него из кавалерийского карабина. Но в тот же миг гусар выронил карабин и повалился на мостовую.

— Французы впереди, Антон! — Байсаков теперь тащил Остужева во двор. — Давка будет, эх, попали мы!

Со стороны центра города, заполнив строем всю улицу от дома до дома, двигались уланы. Они сшибали людей конями, били плетьми, а офицер, привстав на стременах, с недоумением всматривался в убитого им гусара. Французы недолюбливали поляков, равно как и австрийцев, и немцев, и итальянцев. Вот и теперь командир кавалеристов предположил, что целиться гусар мог прямо в него, и решил не испытывать судьбу. Троих подозрительных оборванцев, вместе с десятками таких же кинувшихся во двор, он и не заметил в толпе.

— Повезло! — бормотал Остужев, обессиленный вспышкой звериной энергии. — Нам повезло, может быть, в последний раз. Но нас будут искать, все же целый патруль перебит. Приметы соберут.

— Ништо, Саша, пока затерялись! — прохрипел тоже донельзя усталый, в основном от голода Байсаков, протискиваясь между дровяных сарайчиков. — Вот зря ты, Антоша, харчи не подобрал. А так все пока ничего у нас, живы, да и ладно. И вот что еще: в Сокольники нам надо. Есть там один домик, от армейской разведки, мне еще Белкин о нем говорил. Вдруг цел домик-то, не найден? А больше не знаю, куда идти.

— Ну, так веди нас! — Гаевский на ходу заряжал пистолеты. — Я в Москве никогда прежде не был, да и Саша все проездом.

В тот раз им удалось вырваться. Наступила ночь, они немного отдохнули в лесу, наткнувшись на ручей, а потом снова побрели в сторону Сокольников. Местечко это было неспокойное, хватало и воров, и всякого жулья. Вполне возможно, что прямо сейчас там уже ждали беглецов завербованные Колиньи люди. Но Байсаков надеялся, что небольшой склад, оставленный русской разведкой после сдачи Москвы, уцелел. Оттуда планировалось внедрять в город переодетых во французскую форму разведчиков.

Когда они вышли на тропинку, которая должна была вывести их в дальний пригород Москвы, Гаевский подобрал какую-то бумагу. Ради любопытства он остановился, и в свете луны разглядел французскую прокламацию.

— Постойте-ка! — попросил он. — Что это... Предлагают всем шпионам сдаться и получить свободу и награду.

— Ну, и что? Я таких сотню видал! — проворчал Иван.

— Да, вот и я не вчитывался. А тут написано, что если шпионы сдадут «имеющиеся у них предметы и вещи государственного значения», то и награда соответственно увеличится, а еще шпионы могут вступить в переговоры. Это про нас. Но не только про нас: те, кто на таких шпионов укажет, тоже награду получат в случае поимки. Хитер Колиньи: порядочные люди из Москвы бежали, а мародеров да воров еще больше сюда понаехало. Вот они и стараются, не за честь, а за рубль.

— Вот эта, кажется, еще интереснее! — Остужев увидел прямо на дерево наклеенную бумагу. — Свети!

Гаевский зажег прокламацию, что была у него, и поднял повыше. На бумаге высветились два портрета, в которых без труда можно было угадать Остужева и Байсакова, только не таких заросших.

— Тебя все еще не связали с нами, — заметил Александр Гаевскому. — Впрочем, ты всегда можешь образ изменить.

— Здоровья уже не хватает, — вздохнул Антон. — А еще про Мари все время думаю. Ваня, ну где твои Сокольники? Уж хочется узнать поскорее: умереть нам сегодня, или все-таки поспать?

— Не стреляйте, господа! — отчетливо послышался в ночи чей-то голос. — Не стреляйте, я не враг.

Трое товарищей уже присели и отступили с освещенной луной тропинки в лесную темноту. Тогда незнакомец, продолжая просить не стрелять, сам вышел на освещенное пространство с поднятыми руками. Остужеву показалось, что он где-то видел это лицо.

— Господа Остужев и Байсаков, если не ошибаюсь? Мы выследили вас в Лефортово, но не успели поговорить.

— Вы здесь не один? — с угрозой спросил Александр. — Не советую с нами связываться, идите своей дорогой.

— Вы меня не помните? Я Никанор. Мы общались с вами в трактире, не так уж давно. Я еще тогда сказал, что люди, которых я представляю — ваши друзья, и могли бы оказать помощь.

Остужев, конечно, вспомнил. Подозрительный человек, назвавшийся Никанором, намекал, что является масоном. Но так же, как и тогда, Александр ничего не знал ни о Никаноре, ни об ордене, членом которого он якобы являлся. Перед ним мог стоять обычный охотник за предметами, служивший неизвестному друзьям клану.

— Стрелять нам не очень-то выгодно, — прошептал Гаевский. — Переполошим всю округу. Иван?

— Да запросто, — ответил Байсаков. — Только не люблю я душегубства. Там французы, супостаты, а этот свой. Может, добра желает?

— Но верить нельзя, — отчеканил Остужев. — Любезный Никанор, будьте добры убраться по добру поздорову! И никогда, слышите? Никогда больше нас не ищите. При следующей встрече я вас убью.

— Это было бы прискорбно, — вздохнул Никанор, медленно отступая с поднятыми руками. — Но есть вещи, скажем так, есть предметы, которые дороже моей жизни. Вам некуда прятаться, господа, Колиньи берет вас измором. И мы тоже не можем сказать: идите к нам, мы вас спрячем. Нам тоже приходится туго во время этой охоты. Но что, если бы вы спрятались под городом? Наполеон не сможет долго оставаться в Москве, Кутузов отрезал его от припасов, прежде всего от провианта и фуража. В городе уже начинается голод. Что, если бы вы пересидели какое-то время в подземелье?

— Мне ничего не известно о подземельях Москвы! И мы не пойдем в ловушку!

— Подземелья здесь были всегда, — по мере удаления голос Никанора звучал все тише. — Например, Иван Грозный очень любил надежно прятать некоторые вещи. А куда? Только под землю.

И наступила тишина. Друзья некоторое время прислушивались, но лес жил обычными ночными шорохами. Спустя полчаса они на всякий случай прочесали местность, но никого не обнаружили и продолжили путь к Сокольникам. Пригород спал, даже собаки не брехали. Развивший профессиональную память Байсаков в темноте быстро провел их к домику на окраине. Гаевский, перекрестившись и зажав пистолет зубами, первым перемахнул через забор и исчез во дворе. Спустя минуту он вернулся.

— Вроде никого. Но в дом я соваться не решился.

— Правильно, пропадать — так всем, — Остужев с некоторой натугой последовал за Антоном, а Байсакову пришлось помогать: сломать забор ему сейчас было легче, чем перелезть. — Держимся вместе. Если что — вместе и отступаем.

Но опасения были напрасны, волею судеб этот созданный в последний момент отступающим московским гарнизоном склад ускользнул от внимания и Колиньи, и французской разведки. Тихо, не зажигая света, друзья обошли небольшой дом. Собственно склад располагался в подвале. Тут имелись крепкие замки, но Байсаков расправился с ними без особых усилий. Внизу разожгли свечу и увидели некоторое количество французской формы разных родов войск, оружие и немного провианта: сухари да сало. Однако большего им было и не надо.

— Ешьте сперва вы, — приказал Остужев. — И наденьте форму, хоть немного французов запутаем. А я поднимусь наверх и покараулю. Неспокойно мне после визита этого Никанора.

Но в Сокольниках по-прежнему было тихо. Ранняя московская осень выдалась теплой, хотя ночевать в лесу без костра стало уже трудновато. Остужев сидел у окна в темноте, и старался сохранить бодрость, не поддаться дремоте. Но уж слишком много энергии было потрачено во время последнего боя. Немного еды — и Александр неминуемо уснет. К счастью, друзья это понимали, и очень скоро его пришел сменить Гаевский, от которого пахло невыносимо вкусно.

— Спускайся, пока Ванька все не прикончил, — одними губами произнес Антон. — И скажи, чтоб крепко не засыпал — я всю ночь не продержусь, тоже глаза слипаются.

Однако, как следует отдохнуть, не получилось. Все, что успел Остужев — переодеться и поесть. Но лишь только начал скидывать сапоги, чтобы немного поспать, как наверху грохнул выстрел. Пнув как следует продолжавшего спать Байсакова — а на легкий пинок тот бы и вовсе не отреагировал — Александр, пошатываясь, кинулся к лестнице. Наверху начиналась перестрелка, и кто-то уже бил топором, взламывая дверь.

— Антон! Ты цел?!

— Да, только надолго ли? — Гаевский привстал с пола, где заряжал пистолет, и выстрелил в окно. — Следили, наверное, за домом! А может, Никанор продал!

Принимать бой не имело смысла — со временем численность противника будет только увеличиваться. Дом, конечно же, окружен, но все еще темно, и есть шанс прорваться к лесу. Вот только оторваться от врагов на ватных от усталости ногах уже вряд ли получится. Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Остужева. И он нашел слабый, но шанс.

— Поджигай дом! — приказал Александр поднявшемуся из подвала заспанному Байсакову, не забывшему, впрочем, заранее сложенный мешок с продуктами. — Быстрее, а потом кричи: «Пожар!», с твоим голосом и отсюда все Сокольники услышат!

— Там наверху солома была... — спросонок забормотал Иван, и отправился исполнять приказ.

Дверь рухнула. Остужев, пока экономя силы, просто выстрелил в темный проем. Кто-то истошно завопил, в ответ полетели пули. Гаевский выстрелил в глубину дома — нападавшие зашли и со двора. Схватив товарища за плечо, Александр потащил его на второй этаж, где уже мелькали первые сполохи разгоравшегося огня. Пока он помогал Ивану зажигать дом, Антон как мог, отстреливался от пытавшихся подняться по лестнице противников. К счастью, те под пули особенно не лезли, их явно завербовали среди местного ворья. Тем не менее, прямо сейчас сюда скакали и люди Колиньи, и мюратовские кавалеристы. Их из пары пистолетов не удержишь.

Кричать «Пожар!» Байсакову не пришлось: где-то рядом уже колотили в набат. И снова все повторилось, как в Лефортове — полураздетые мужики с ведрами, и в панике вытаскивающие детей на улицу бабы. Этого Остужев и добивался.

— Ну, пора! Ноги берегите!

Он первым выпрыгнул в горящее окно. Выпрыгнул неудачно — внизу какой-то бородач был готов поймать Александра прямо на саблю. Но уже в полете сам собой проснулся боец, и Остужев сумел отбить клинок ногой в сторону, чтобы тут же другой ногой раздробить челюсть бородача. Прокатившись по земле и одновременно вытащив из ножен французскую саблю, он несколькими взмахами прикончил троих нападавших и отогнал от окна остальных. Тут же мимо уха просвистела первая пуля.

— В темноту! — крикнул Александр оказавшимся рядом товарищам.

Гаевский помог подняться не бросившему мешок с провизией Ивану, и все трое, с саблями наголо, кинулись в толпу. Народ перед ними разбегался, но и темнота все плотнее укутывала беглецов. Когда Александр решил, что все уже кончено, из проулка прямо перед ними выбежали драгуны. Командир дал отрывистую команду, и выстроившиеся солдаты вскинули оружие.

— Ложись!

Остужев и сам собирался это крикнуть, но кто-то его опередил. В момент залпа друзья успели повалиться на землю. Сзади раздались истошные крики раненых — пули пролетели через всю улицу, не разбирая правых и виноватых.

— Лежи, Остужев, не вставай!

Что-то подсказало Александру, что следует послушаться, и он пригнул к земле голову озиравшегося Гаевского. Последовал ответный залп, не такой стройный, но достаточно точный, чтобы как следует проредить драгунский строй. Офицер снова что-то крикнул, драгуны сомкнулись было, но теперь по ним открыли беглый огонь с двух сторон, и французам пришлось отступить. Рядом с Остужевым упал на землю Никанор.

— Теперь вы мне верите? Я позвал всех, кого мог позвать, долго мы вас защищать не сможем. Надо отползти отсюда подальше, не вставайте!

Совет был стоящим: пули так и свистели у них над головами. По-пластунски они кое-как выбрались из зоны боевых действий, и Никанор быстро заговорил:

— Храм Василия Блаженного! Там вас ждут, и никто кроме меня, этого не знает! Пароль: «Что надо спрятать, спрячь сперва от солнца». Запомните хорошо! Вам нужен отец Григорий, если он еще жив. Спешите, но сделайте крюк через северные окраины, там должно быть безопаснее сейчас! Я должен вернуться к своим людям, — Никанор побежал назад, но оглянулся и крикнул: — Я вам верю, верьте и вы мне! Предмет не должен достаться никому!

С трудом волоча усталые ноги, товарищи направились к лесу, подальше от набиравшей силу перестрелки.

— Так что же, вот так и пойдем, куда этот Никанор сказал? — недовольно спросил Иван, поудобнее пристраивая на плече мешок. — Попадем, как кур в ощип, после всего-то...

— Мы уже куры в ощипе, Ваня, — Остужев решился. — Был бы Никанор враг, напал бы сейчас. Придется поверить, иного выбора нет. Бонапарт нас загнал. Теперь подобраться бы к Кремлю... Вот она где, пасть Льва.

— Хорошо, хоть переоделись, — отметил Антон. — Только почиститься надо, а то все в копоти, да в траве. А мне идея нравится — может быть, с Мари увидеться доведется?

— Кто о чем... — мрачно буркнул Байсаков. — Было бы только с Мари все хорошо.

Глава тринадцатая. Последний отблеск благородства генерала

1798 год

Увидеть предрассветные звезды прекрасно, так же как и вдохнуть свежий воздух. Гигантские силуэты пирамид, зловещая, и в то же время насмешливая морда древнего Сфинкса — все это сущие пустяки по сравнению со звездами.

«Вот что по-настоящему вечно. Эти звезды переживут миллионы Сфинксов, какими бы древними они ни были. Что бы ни случилось, в любую погоду, в самую темную ночь где-то над облаками горят звезды... — подумалось Остужеву. — И что наша жизнь в сравнении с этой божественной картиной?»

— К поэзии потянуло, Алекс? — насмешливо спросил Бонапарт, как всегда правильно понявший настроение Остужева. — Романтик вы, совершенно неисправимый. Жерар, друг мой, примите командование и над гренадерами тоже: офицеров не осталось. Выставьте охранение и пусть кто-нибудь отправится за подкреплением в Каир. Мюрат пришлет кавалерию.

Последние солдаты выбрались из Малой Пирамиды и швырнули Бочетти на песок перед генералом, на этот раз совершенно бессердечно скрученную ремнями.

— Что вы собираетесь с ней делать? — мрачно спросил Александр.

— Собираюсь выдать ее за вас замуж! — рассмеялся Наполеон. — Остужев, она использовала вас с самого начала, разве вы не понимаете? Убить вас для нее ничего не стоило бы в любой момент, а теперь она еще и мечтает об этом. Что вам за дело до злючки Джины? Она заслужила свою судьбу.

— Я любила тебя, Наполеон... — прохрипела Бочетти.

— Вот как? — он встал над ней и скрестил руки на груди. — Что ж, тогда дайте бедняжке воды. Возможно, мой характер несколько испортился за последнее время, Мсье Остужев, но, знаете ли, на то есть причины. Есть предметы, которые убивают, если вы меня понимаете. А наша милая графиня обладала предметом, который дает жизнь. Она просила за него слишком дорого, но дело даже не в этом. Зло должно быть наказано, даже если выглядит как несчастная влюбленная женщина.

— Но если это так и есть? — Остужеву хотелось наброситься на генерала. Это почувствовал и Байсаков, на всякий случай положивший руку на плечо товарища. — Если Джина искренне вас любит, зачем же так ей платить?

— Затем, Алекс, что вы романтик, а я нет. И вижу ее такой, какова она есть. Просто представьте себе, скольких мужчин успела влюбить в себя очаровательная Джина за время моей и вашей с ней разлуки? О, она не стеснялась. Они влюблялись, впускали ее в свой дом, в свою постель, а потом она в лучшем случае грабила их. Но многие убиты, некоторые — просто потому что Джине так было спокойнее. Колиньи собрал мне неплохое досье на эту гадину. Она влюблена? Как это трогательно! Давайте теперь ей все простим! — Наполеон помрачнел. — Вы романтик, Алекс. А она — нет. Она скорпион, который укусит любого, кто подпустит его близко. Но хватит разговоров. Вы спасли меня, или, хотя бы, хотели спасти. Ваш приятель, обаятельный юноша, пристрелил Имада. Не то чтобы я не хотел с ним поговорить лично, но... Благодарю и за это. Что ж, теперь вам следует уходить, потому что мой друг Колиньи наверняка сочтет мой поступок глупым. А он порой может меня и ослушаться — итальянец ведь на самом деле, а они своенравны. Уходите. И учтите: завтра вас начнут искать.

Он решительно отошел к отдавшему все необходимые распоряжения Колиньи и заговорил с ним. Гаевский тяжело поднялся с песка и бросил, как ему тогда казалось, последний взгляд на Бочетти.

— Саша, не потому, что она в меня стреляла... Ну, одним словом, эта графиня нам чужая. А Дия, помнишь, говорила, что Мари с Нельсоном должна прибыть. Нам бы Мари поискать, она одна совсем.

— И верно! — поддержал Антона Байсаков. — Что нам с Бочетти? Надо искать Мари, раз уж со Львом не получилось сегодня. Будет еще время. Отпускает — надо уходить, пока он сытый и добрый.

Остужев хотел что-то сказать Джине, но понял, насколько это будет глупо и пошло в создавшемся положении. Стараясь не показывать слез, он первым пошел к восходящему солнцу, краешек которого уже показался над песками. Иван и Антон зашагали рядом, готовые схватиться за оружие. Однако приказ генерала был свят, и никто не пытался их остановить. Они были уже далеко, когда у Малой Пирамиды снова прозвучали выстрелы.

Лежа на песке, Бочетти копила силы. С этой минуты и навсегда ей предстояло жить одной только надеждой на месть, как бы коротка ее жизнь не оказалась. Джина слышала разговор русских, и разобрала лишь два слова: «Мари» и «Нельсон». Она сложила их вместе и сразу все поняла. Нельсона ждали возле Александрии со дня на день, а поскольку вестей оттуда давно не было то, возможно, он уже там. Сейчас информация о Мари, прибывающей вместе с Нельсоном, никак не могла ей помочь, хотя девчонку Джина помнила хорошо. Но когда-нибудь потом, если она все же останется жива...

Мамелюки, которые поклялись на Коране быть верными своей госпоже Фатиме, как они ее называли, даже в мыслях не могли ее бросить. Они отступили в подземелье, когда ситуация была неясна, а превосходство гренадеров — полным. Но они не ушли. Последние оставшиеся в живых, полтора десятка человек, тайком выбрались из пирамиды следом за французами. Еще двое стерегли коней неподалеку, туда они и отправились. И вот теперь, когда захватчики их страны и обидчики их госпожи немного расслабились, мамелюки решились. Они гнали с собой всех коней, поэтому когда из-за Малой Пирамиды вдруг вылетел их отряд, французам показалось, что врагов намного больше. В первые минуты паники звучали лишь одиночные выстрелы, в отсутствие четких команд офицеров не сразу построилось каре. А когда построилось, защищая в своем сердце любимого генерала, мамелюки уже неслись прочь. Поперек седла одного из них лежала почти задохнувшаяся Джина, которую лихой наездник подхватил на всем скаку прямо с песка. Каре успело дать им вслед лишь один залп, сбив двух всадников.

— Дьявольщина! — Колиньи выбежал вперед и из пистолета пристрелил раненого мамелюка. — Дьявольщина! Мой генерал, эту тварь нельзя было упустить! Почему солдаты зевали?!

— Что вы так раскричались, Колиньи? — удивился Бонапарт. — У змеи вырваны зубы. Что она может теперь, когда должна дорожить своей жизнью? Ее прикончит первый же обманутый бей. И прикончит навсегда.

— Вы не знаете ее, как я... — Жерар с ожесточением выбил о колено песок из шляпы. — Поверьте, теперь мы не будем чувствовать себя в безопасности, пока она жива.

— Займитесь этим, мой друг, — беспечно пожал плечами Наполеон. — Верю, вы справитесь быстро. А в безопасности ни вы, ни я не будем чувствовать себя никогда, до самого конца. Смиритесь с этим. У нас слишком много врагов, чтобы надеяться, когда-нибудь уничтожить их всех. Вот разве только...

И Бонапарт задумался о том, что действительно его занимало. «Предмет предметов», нечто, делающее человека богом. Вот тогда у него и правда не будет врагов. Генерал все сильнее верил в существование этого предмета. Колиньи утверждал, что ничего о нем не слышал, и даже приблизительно не знает, как может выглядеть фигурка. Но Имад сказал правду: вот подземелье, вот древний орден суфиев, ныне уничтоженный, который бился за предмет до конца. Но кто-то, видимо, выжил, и сумел спрятать фигурку.

«Не стоит торопиться уходить из Египта, — решил он. — Дождаться бы только новостей из Александрии! Куда отсюда можно уйти с предметом? Или на юг, в Верхний Египет, а оттуда выбраться будет нелегко. Или на восток, в Сирию. Непросто будет взять беглеца, если он не использует фигурку. А вот если использует... Я получу восстание, которого давно не видел свет. За живого бога на смерть пойдут миллионы. Интересно, справятся ли с ними мои пушки? И еще интереснее, все ли поверят в нового бога. Кто окажется сильнее для моих солдат: Лев или «Предмет предметов»? Кто окажется сильнее для меня?»

Игра увлекала его. Так он и размышлял об этом, пока не показалась кавалерия, под предводительством лично Мюрата. Они обнялись, потом Бонапарт уклончиво ответил на самые общие вопросы. Впрочем, Мюрат выглядел взволнованным не только потому, что корпус едва не потерял своего командующего.

— Пришел караван из Александрии, мой генерал!

— Так не тяните же, — насторожился Наполеон. — Что случилось?

— Нашей эскадры больше нет. Вильнев с несколькими судами вырвался в море, но ему пришлось уйти. Адмирал погиб.

— Чертов де Брюи! — Бонапарт сжал кулаки. — Туда ему и дорога. Он стоял на рейде, сам выбрал позицию, говорил, что у Нельсона нет шансов! Впрочем, возможно, у Нельсона было что-то лучшее, чем шанс... Мы возвращаемся в Каир, немедленно!

***

Бонапарт был прав: Нельсон имел нечто большее, чем шанс. Ветры и течения подчинялись ему, когда заветный Дельфин висел на шее и касался груди адмирала. Де Брюи выбрал действительно хорошую позицию: возле острова Абукир, что в дельте Нила. Он даже отправил на берег треть экипажей для пополнения припасов. Прочие были заняты текущим ремонтом. Когда показалась английская эскадра, наконец-то нашедшая потерявшегося врага, де Брюи приказал открыть пушечные порты со стороны моря. Эта, казалось бы, мелочь, стала страшной ошибкой. Ведь Нельсон командовал ветром.

Не успели французы приготовиться к бою, как англичане, разбившись на две группы, оказались и со стороны моря, и со стороны берега, откуда они обстреливали корабли врага совершенно безнаказанно. И обстреливали настолько хорошо, что корабли шли на дно один за другим. Десять линейных кораблей французов погибли в битве при Абукире, не считая множества более мелких и вспомогательных судов. В том числе погиб и флагман «Ориент», на борту которого находилась не только команда и несчастный адмирал де Брюи, но и 600 тысяч фунтов стерлингов в золоте и бриллиантах, изъятых Бонапартом в Италии для финансирования Египетского похода.

Для любого другого поход на этом был бы завершен, причем завершен провалом, но не для Бонапарта. Пусть удержать Египет под контролем Франции уже не удастся из-за господства на море англичан. Пусть армия не может вернуться на родину, и обречена бороться за выживание во враждебной стране. Пусть никакой пользы не получила Республика, понесшая огромные расходы. Главное он уже получил — Саламандру. И теперь есть еще силы, чтобы поискать добычу, может быть, даже крупнее. Скольких жизней это будет стоить, его не волновало. Люди смертны, а Наполеон теперь владел фигуркой Ящерки, дающей, как ему виделось, бессмертие. Он уже переставал чувствовать себя человеком.

Хотя одно неудобство, безусловно, существовало. Неприятно было чувствовать себя запертым. Англичане мечтали о его высадке в Ирландии, но и здесь, в Египте, постарались сделать что могли. Нельсон своей блестящей победой добился расположения турецкого султана. Теперь турки становились союзниками англичан. Вместе они надежно отрезали генерала от Европы. Оставалось надеяться, что русским союз турок и англичан совершенно не понравится, и коалиция противников развалится. Надежды оказались тщетными, но об этом Бонапарт еще ничего не знал.

— Колиньи! — спросил генерал на следующий день, за завтраком, у помощника. — Есть какая-нибудь информация о нашей милой Джине?

— Феллахи клянутся, что никого не видели, ничего не слышали, — мрачно отозвался итальянец, всю ночь пытавшийся настичь Бочетти по горячим следам. Увы, песок быстро заметал даже самые свежие следы. — Ничего удивительного, они боятся мамелюков еще больше, чем нас.

— Чем же она их так подкупила? — Бонапарт спокойно завтракал. Он все еще не верил в опасность Джины, тем более, для обладателя фигурки Ящерки, окруженного надежной охраной. — Тем, что приняла ислам? Кстати, вы не забыли распустить такой слух и обо мне? Только без определенностей, просто слух. Иначе наши католики в Вандее могут получить неожиданное пополнение в лице истово верующих простолюдинов.

— Да, мои люди работают над слухом. Хотя бы никто уже не верит, что неверные пришли, чтобы обратить мусульман в рабство, — Колиньи ковырял вилкой в тарелке без всякого аппетита. — Мой генерал, а не выйдет ли хуже? Здесь восток, другие люди. Вы несли им рабство, и это они понимали. Вы не тронули никого, кроме беев, и теперь они не понимают. Феллахи могут решить, что мы слабы. Тогда нас ждут восстания.

— Подавим, — генералу ничто не могло испортить настроение, даже гибель флота при Абукире. — У нас достаточно солдат и боеприпасов, чтобы утопить в крови три Каира. А вот это они поймут. Поэтому не беспокойтесь, Колиньи, я по-прежнему за всем слежу. Пока у нас есть ресурсы для поиска «Предмета предметов». Когда они подойдут к концу, мы с вами просто покинем Египет. Между прочим, оставив тут гнить в гаремах прекрасную Джину Бочетти — если, конечно, вы ее прежде не изловите.

Помощник согласно кивнул, но не улыбнулся.

Между тем Джина Бочетти была совсем недалеко от них — в одном из богатых домов Каира, чей хозяин выказывал полную лояльность новым властям. Она сидела на коврике перед своими верными слугами и растирала запястья, на которых остались кровавые следы от ремней.

— Слушайте и запоминайте, — говорила она через переводчика. — Она была небольшого роста, и вряд ли сильно выросла. Худощавая, светлые волосы и светлые глаза. Таких немного в Египте. Думаю, говорит только по-французски, поэтому будет держаться близ их отрядов. Возможно, прибыла в Каир вместе с теми, кто принес вести о победе англичан у Абукира. Очень важно знать: ее надо хватать сразу, и уже не отпускать. Если отпустить, она просто исчезнет. Да! — крикнула Джина в недоверчивые глаза мамелюков. — Да, она ведьма, это колдовство! И я, Фатима, приказываю вам поймать ведьму и привести ко мне.

Глава четырнадцатая. Враги приходят снизу

1812 год

Завидев казаков возле Императорского штаба и решив, что битва проиграна, капитан Бюсси позорно дезертировал. Такова была официальная версия произошедшего. Жена трусливого капитана, не то чтобы прекрасная, но, по мнению других дам, весьма милая Беатрис, рыдала дни и ночи напролет. Конечно, теперь она навсегда была покрыта позором. Следовало бы отправить ее во Францию, с глаз долой, но после победы в Бородинской битве армия спешно заняла Москву. На запад потянулись десятки обозов с награбленным добром, и до бедняжки Беатрис просто никому не было дела. Впрочем, добрый и таинственный мсье Колиньи нашел для жены капитана Бюсси занятие при офицерском госпитале, расположенном в Кремле. Там она и выполняла обязанности медицинской сестры.

Конечно же, на самом деле Колиньи пристроил туда Беатрис-Мари, чтобы удобнее было за ней следить. Он не был уверен, что она знала о покушении на Императора. Однако имел все основания полагать, что муж может попытаться наладить с женой какие-нибудь связи. Одного не знал мудрый Колиньи: природного таланта Мари становиться незаметной и проникать за любые двери. Игра была опасной, но по природе своей склонная к риску Мари только забавлялась. Куда больше ее беспокоила судьба Антона, но он пока не подавал никаких вестей.

Находясь в Кремле, Мари могла попасть куда угодно — не считая, конечно, особо охраняемых покоев Императора. Почти каждую ночь она проводила в увлекательных путешествиях, пытаясь найти путь к Наполеону. Кремль, как и всякая большая средневековая крепость, изобиловал тайными переходами, подземными ходами и потайными комнатами. Вот только все это никак ей не помогало. Единственное, что узнала Мари — Наполеон не живет на самом деле в кремлевском дворце, как думали все. Но где именно, оставалось для нее секретом. Впрочем, круг поиска постепенно сужался.

Все еще оставаясь молодой женщиной, а по характеру и вовсе девчонкой, она мечтала украсть Льва сама. Украсть, потом отыскать мужа, наврать ему с три короба, и как-нибудь подсунуть фигурку Антону. Например, спрятать в тарелке спагетти. Чтобы он намотал на вилку прочный кожаный ремешок или цепочку — Мари не знала, как именно Император бережет предмет — а потом увидел Льва и понял, что игра сделана. Эта воображаемая сценка так ее потешала, что Мари порой, пробираясь по коридорам, хихикала вслух, пугая часовых. Гвардейцы крестились, несмотря на свой революционный дух, и рассказывали друг другу о привидениях жертв Ивана Грозного, злобно хохочущих и гремящих цепями. Мысль о том, что Антон мог погибнуть от шашки сердитого казака, которому в этот день не нужны были пленные, или по тысяче других причин, Мари просто не допускала.

Все происходящее вне стен Кремля благодаря стараниям Колиньи было полностью ей неизвестно. Она, конечно же, видела из окон башен огромный пожар, и подслушивала уйму всяких разговоров. Но вот о большой охоте за тремя беглецами и хранимым ими предметом даже не подозревала. И уж совсем не могла знать Мари, что Гаевский вместе с друзьями находится рядом...

...Они благополучно добрались до задних дверей храма Василия Блаженного, он же, по официальному наименованию, Собор Покрова Пресвятой Богородицы. Преступникам, на которых вели охоту все ищейки, пришлось пройти прямо под кремлевскими стенами, но удача сопутствовала им в тот вечер. На тихий стук никто, конечно же, не вышел — это было слишком опасно в те дни. Однако через некоторое время их окликнули из-за двери.

— Кого принесло на ночь глядя: Божьего человека, или лиходея французского?

— Нам бы отца Григория, — попросил Остужев. — А люди мы хорошие, тихонько тут подождем, сколько надо.

На самом деле все трое уже не держались на ногах, и если бы что-то случилось с отцом Григорием, то просто не знали, куда идти. Но отец Григорий, ворча, скоро подошел и тут же услышал пароль:

— Что надо спрятать, спрячь сперва от солнца.

— От Никанора, что ли? — ключ заскрипел в тяжелом замке и дверь приоткрылась. Однако сунувшийся было в нее Гаевский уткнулся лбом в дуло старого мушкета. — Я что, неясно спросил?

— От Никанора, конечно! — раздраженно ответил Антон. — От масона.

— Масоны разные бывают! — назидательно заметил ему отец Григорий. — Бывают такие, что и в церкви им рады. Проходите, да не шумите. Следуйте за мной, горемычные.

Горемычные, переглянувшись, вошли в храм. Впрочем, собственно храм они видели только мельком. Там было много людей, и служителей, и куда больше паствы, искавшей утешения в трудные дни. Шла служба. Но лишь Байсаков, как человек искренне верующий, успел перекреститься, как отец Григорий уже толкал их прочь, в боковой темный ход с низкими сводами, занавешенный полотном.

— Куда так спешить-то? — шепотом возмутился Иван. — В церкви-то грех так вести себя, отец Григорий!

— Поучи отца-то! — Григорий не постеснялся тут же, в храме, отвесить Байсакову тычка под ребра. — Хочешь, чтобы кто-то увидел вас? Чтобы кто-то узнал? Так иди на площадь Красную, да и пляши там голышом, вот тут тебя все и увидят. А сюда ты хорониться пришел. Дверку видите? Откройте, да посторонитесь, дальше я вперед пойду.

В удивительной тесноте им кое-как удалось выполнить распоряжение отца. За дверкой оказалась крохотная комнатка, где лежали метлы, веники, тряпки, ведра и все прочее, необходимое для уборки. Отодвинув в сторону замаранную краской лестницу, отец Григорий стал выковыривать изразцовую плитку, покрывавшую пол, и аккуратно складывать в угол.

— Вот Никанор, а? Вот бесовское отродье! Прислал гостей. А сам не пришел. Жив?

Иван и Антон одновременно посмотрели на Остужева.

— Жив, я думаю, — смело предположил Александр. — Отец Григорий, а он, правда, масон?

— Может быть, а может и нет, — священник продолжал разбирать пол. — Но человек хороший, хорошо бы жив остался. Много хороших людей в этой войне полегло. А уж на вашей войне, что никогда не кончается... И говорить противно, что вы там творите.

— Так вы знаете о...

— Нет! — Отец Григорий, несмотря на длинную седую бороду, резво вскочил на ноги. — Не знаю, и знать не хочу. И зачем ты здесь, не знаю, и что от солнца прячешь — не знаю, и знать не хочу. Вот вам лаз. Полезайте, да назад не проситесь, не допрыгнете. И, вот еще... — Он оттолкнул Байсакова и потянул за руку Гаевского. — Ты первым ползи, да не прыгай, а вот этого толстого за ноги ухвати. А то застрянет ишшо! Все, убирайтесь с глаз долой, все трое.

— Но Никанор... — Остужев рассчитывал на несколько иной прием. — Никанор придет?

— Жив будет — придет! — Отец Григорий явно томился тратой времени. — Чего ждете? Свечи там есть, воду найдете. А харчи — я по запаху чую, толстяк целый мешок приволок.

— Да там кроме сала да сухарей нет ничего! — обиделся Иван. — Одно название, что харчи!

— Ты, милок, по Москве походи, как вылезешь. Сала нигде не купишь, — тихо сказал священник. — Голод в городе начинается. Кутузов француза голодом морит, вот и нам те же щи хлебать. Всегда так, исстари... Ну полезайте, что ли! Меня люди ждут.

Сделали, как предлагал Григорий. Сначала в дыру спустился Гаевский, ухватил за ноги Ивана, и действительно, с некоторым усилием помог плотному Байсакову пролезть вниз. Потом Остужев скинул вниз мешок с едой, и, наконец, прыгнул сам. Было довольно высоко, но его подхватили друзья.

— Бог с вами! — сообщил сверху отец Григорий и начал закладывать пол обратно.

— А свечи-то где? — крикнул Байсаков, но ответа не получил. — И как искать в темноте?

Остужев прислушался.

— Все должно быть рядом. Вот там, слева, вода течет. А вы вокруг себя щупайте, должны найтись свечи.

И свечи, действительно, нашлись — большая коробка прекрасных, толстых церковных свечей. Когда они зажгли несколько штук и осмотрелись, картина стала ясна. Отец Григорий спустил их в небольшой зал со сводчатым потолком, из которого в разные стороны вели три узких хода с низкими, сводчатыми же потолками. Это так явственно напомнило всем подземелье Сфинкса, что, переглянувшись, они не стали ничего говорить. В зале нашлась лопата с коротким черенком и сточенным лезвием, сломанный ржавый нож и довольно много мусора, в основном костей. Гаевский сразу ими заинтересовался. Немного порывшись, сделал радостное заключение:

— Человеческих нет! Наверное, друг друга нам тут жрать не придется.

— Подземелье большое! — сообщил Байсаков. — Входов несколько, да где они — не знает никто. Говорят, один выход к башне Брюса, чародея Петровского вел, другой в Кремль, третий...

— В Кремль? — перебил его Антон. — Там же Бонапарт прямо сейчас! Не судьба ли?

— Спать! — просто приказал Остужев из угла зала. — Здесь доски, сухие. Желоб с чистой проточной водой. У нас есть еда, и никто не знает, что мы здесь. Спать, Антон.

— Согласный я! — Иван уже стаскивал сапоги. — Невозможно больше так бегать. Да что ты завелся? До завтра Бонапарт из Москвы не уйдет, искать нас будет. Отдыхай.

Гаевский не стал спорить, и тоже улегся на доски. Но через четверть часа, когда оба друга уже крепко спали, он тихо поднялся, обулся, взял свечу и пошел по тому ходу, что вел в сторону Кремля. Антон тоже очень хотел спать, и не Бонапарт его сейчас интересовал. Он надеялся хоть что-то узнать о Мари. Зная характер жены, Гаевский был уверен: она постарается остаться поближе к Наполеону, несмотря на опасность. Он прошел длинным, узким, поворачивающим сперва понемногу направо, а потом налево ходом и оказался перед каменной лестницей. Ступени посередине были стерты почти полностью. Здесь ходили часто, но, видимо, очень давно, потому что все было покрыто мелкой «каменной пылью», как назвал ее про себя Антон. Оставляя в этой пыли четкие следы сапог, он поднялся по лестнице и пламя свечи задрожало. Сберегая огонек, Гаевский сделал последние шаги и уперся в толстую дверь из мореного дуба, перехваченную железными, но давно ржавыми полосами. Пробуя, он надавил плечом на дверь — безрезультатно. Тогда стал тянуть, и понемногу, рывками, смог отвоевать у нее достаточно пространства, чтобы протиснуться в сырую темноту. Пахло даже не подвалом, а давно замурованным, и забытым новыми хозяевами подклетом.

Неровный свет позволил ему увидеть какие-то огромные бочки, сундуки... С едва слышным писком из-под ног разбежались мыши. В поисках выхода из этого затхлого, заброшенного помещения Антон пошел вдоль стены. Иногда ему попадались ведущие вверх деревянные лестницы, но все они сгнили, и упирались в замурованный потолок. Он уже совсем было разочаровался в возможности попасть в Кремль, когда далеко впереди вдруг увидел тонкий луч света. Гаевский мгновенно задул свечу, достал пистолет и пригнулся. Кто-то совершенно не слышный спустился в подклет, и тоже пошел вдоль стены, движение незнакомца выдавала лишь свеча. А потом незнакомец взвизгнул, и Антон встал во весь рост. На толстом бочонке стояла Мари и испуганно подбирала подол платья.

— Тут мыши! — дрожащим голосом сообщила она. — Знала бы, ни за что бы, ни спустилась! Кстати, Антон, я сегодня получила весточку от Джины Бочетти. А еще я рада, что ты нашелся. Ну, кажется, ничего не забыла!

***

Бочетти уже не могла ни остановиться, ни отступить. Слишком долго она ждала, слишком много было поставлено на карту и проиграно, и слишком близко были ее враги. Все в одном городе! И все по разным причинам взаперти. И, тем не менее, до сих пор она не смогла добраться ни до одного. Глупо погиб Витольд, а ведь он чего-то стоил. С ней осталось четверо, остальные разбежались. Эти четверо были самые глупые и бесполезные, зато фанатично преданные. Джина удерживала их возможностью отомстить за полковника, и этого они действительно хотели. Но как подобраться к Императору? Как-то раз, нагло проезжая в сумерках прямо по Красной площади, Бочетти увидела между зубцами кремлевской стены до боли знакомую фигурку, освещенную факелом часового. Это любопытная Мари рассматривала Москву, насколько для нее это было возможно.

Навести справки о Мари у захваченных в городе французских офицеров? Это было привычным занятием для Джины Бочетти. Вот так Мари и получила письмо, в котором Джина сообщала: твой муж находится у меня, и если хочешь еще хоть раз его увидеть — помоги проникнуть в Кремль и дотянуться до Бонапарта. Именно поэтому Мари отправилась ночью в кремлевские подвалы, искать способ для Бочетти проникнуть внутрь. Результат поисков превзошел все ожидания, но счастливые супруги решили все же исполнить обещанное, и провести авантюристку в крепость.

— Спасибо, что разбудили! — проворчал Остужев, когда ему сообщили о плане. — Рад тебя видеть, Мари. Но как Бочетти пробьется к Наполеону?

— Она знает, куда идти, — пояснил Гаевский, потирая щеку. — У нее свои методы работы с пленными офицерами. Поэтому Бочетти точно знает, где на самом деле ночует Бонапарт. И она готова напасть с теми силами, которые у нее есть — не думаю, что большими. Безопасность Императора Колиньи гарантирует скорее секретностью, чем большой охраной. Значит, у Бочетти на плечах сможем ворваться в личные покои и мы. Решим все одним ударом.

— Что ж, почему бы и не попытаться. Иван, ты согласен?

Байсаков пробурчал что-то утвердительное. На Мари он предпочитал не смотреть, и только теперь Остужев понял, что мешало общаться его друзьям в годы его отсутствия. Но теперь было не до старых разногласий. Остаток ночи был посвящен изучению подземелья, и вскоре нашелся еще один выход — в подвал сгоревшего дома на Кузнецком мосту. Бочетти получила утвердительный ответ и путь, которым она и ее люди могли пройти в Кремль.

Следующей же ночью, едва сдерживая ярость, Джина спустилась в подземелье. Она понимала, что это может быть ловушка, понимала, что идет на чудовищный риск, но уже не могла думать ни о чем, кроме близкой мести. Пусть другие ее враги уцелеют, но Бонапарт должен умереть. Хотя хотелось ей, конечно, убить Императора, вернуть Саламандру и уйти живой, чтобы мстить дальше, но если бы Джину поставили перед выбором — жить, или умереть вместе с Наполеоном — она предпочла бы второе. С оружием наготове Бочетти и ее поляки прошли подземным ходом и оказались в забытом кремлевском подклете. Отсюда их впустила в Кремль Мари, открыв потайную дверцу.

— Где мой муж, графиня?

— В безопасности! — резко ответила Бочетти и попыталась схватить Мари за руку, но она была к этому готова и, казалось, просто растворилась в воздухе. — Как же ты это делаешь, мерзавка? Найдешь своего Антона внизу. Но с ним мой человек, и если подымешь шум, он умрет.

На этот раз Мари удержалась от хихиканья. Между тем Джина, сориентировавшись в подвале, уверенно повела свой маленький отряд к Боровицкой башне. Туда же, держась на расстоянии, двинулись и Остужев с товарищами. Графиня и правда знала, куда идти, а ее люди знали, как поступать с французскими часовыми. Ничто не нарушило покой этой ночи, пока Бочетти не добралась до дверей, ведущих в личные покои Императора, о которых не знал почти никто.

Все шло необычайно гладко. Остужев, следуя по темным коридорам за графиней, просто кожей чувствовал, что так не бывает. Что-то обязательно должно было пойти не так. Мари легкой тенью, то появляясь, то исчезая, металась по коридорам и докладывала о продвижении Бочетти. И даже она не заметила засады, слишком тонко выстроил Колиньи систему безопасности своего Императора. Бочетти он пропустил вперед, на заклание своим людям, как наименее опасную, а вот группу Остужева решил атаковать сам.

— Здравствуйте, Алекс!

Завернув за угол, Остужев увидел Колиньи, державшего кинжал у горла Мари. Сзади послышался шум — это несколько человек попытались скрутить Байсакова и жестоко поплатились за это. Ахнул Гаевский, увидев жену.

— Что ж, пора поговорить? — Колиньи растянул губы в злобной улыбке. — Давно не виделись, и...

— Не разговаривай, нападай! — крикнула Мари.

И Остужев прыгнул, не обращая внимания на кинжал у горла женщины, на пистолеты, нацеленные на него и звуки боя за спиной. Пули почти не задели его, лишь вспороли мундир в двух местах. На Колиньи летел настоящий, кровожадный зверь. Несмотря на предмет, дарующий ему такую же силу, итальянец испугался и выставил вперед кинжал, позволив тем самым Мари вырваться.

«Все должно кончиться этой ночью!» — успел подумать Александр, и в следующий миг два зверя сшиблись и покатились по полу.

Гаевский разрядил во французов оба пистолета и выхватил саблю, отражая первый удар. За его спиной Иван, словно медведь гончих псов, разбросал навалившихся на него врагов и вырвал у одного из нападавших ружье с примкнутым штыком. Остужев видел это так, будто его друзья и их противники едва двигались. Зато для него и Колиньи время ускорило бег. Чудовищной силы удары наносились и отбивались с немыслимой быстротой. Любого другого они прикончили бы почти сразу, но два бойца стоили друг друга.

— На помощь! — донесся до них, словно из другого мира, голос Бонапарта. — На помощь!!

И Колиньи ослабил хватку, а Александр позволил ему выйти из боя. Как бы там ни было, а два противника не собирались позволять извлечь выгоду из их противостояния кому-то третьему. Попятившись и утерев кровь с лица, Колиньи развернулся и кинулся на помощь Наполеону, бросив своих людей на произвол судьбы. Остужев помог товарищам, и очень скоро бой был окончен. Когда трое, тяжело дыша и переглядываясь, стояли над телами врагов, ночной Кремль начал наполняться звуками. Заиграли тревогу горны, загрохотали сапоги бегущих гвардейцев, где-то уже стреляли.

— Назад! — приказал Остужев. — Уходим вниз!

Между тем Бочетти почти удалось исполнить задуманное. Неожиданно выбив двери, поляки ворвались в комнату дремавшей стражи, как лисы в курятник. Двое остались лежать там, среди мертвых гвардейцев, но с последними двумя людьми Джина ворвалась в спальню Императора. Успевший схватить пистолет Наполеон выпалил, но она смогла пригнуться, и пулю получил идущий следом. Последний головорез с криком «За Войтека!» набросился на Бонапарта с кинжалом в руке и прижал к кровати. Император боролся, а Джина, растягивая удовольствие, первым делом срезала с его шеи ремешок, на котором висела фигурка Саламандры. Вот тогда и раздался крик о помощи.

— Слишком поздно! — Бочетти подняла руку, любуясь давно потерянной ценностью. — Вот мы и снова вместе, моя милая!

В следующее мгновение сабля Колиньи сперва пронзила спину напавшего на Императора, а потом отсекла кисть руки Джины вместе с предметом. Она посмотрела на итальянца, как обиженный ребенок, глаза ее были полны слез.

— Пальцев вам было мало? — мрачно спросил Колиньи. — Думаю, мало будет и руки.

Следующим ударом он отсек несчастной Бочетти голову и ее кровь забрызгала лицо Наполеона. Император поморщился.

— Как это понимать, Жерар? Я думал, я в безопасности!

— Они пришли из подземелья, мой Император! — преданный Колиньи склонил голову. — Теперь мы узнаем, где вход. Я не мог прийти сразу, потому что за этой змеей шел зверь опаснее: Остужев.

— Проклятье! — Бонапарт начал быстро одеваться. — Хорошо бы его не упустить! Но где Саламандра?

Колиньи опустил глаза и увидел отсеченную руку Бочетти. Она была пуста. Этого просто не могло быть! Колиньи упал на колени, заглядывая под кровать, секундой спустя к нему присоединился и Наполеон. Однако поиски так и не дали результата. А где-то уже далеко, ловко уворачиваясь от взглядов, и оттого никем не замеченная, спешила в госпиталь неуловимая Мари. На ходу она разглядывала серебристую Ящерку, которую успела подобрать, всего лишь на мгновение, заглянув в спальню Императора.

Глава пятнадцатая. Последнее дело в Египте

1798 год

Нельсон потратил некоторое время на поиски французского флота. Он просто поверить не мог, что так глупо обманулся, и из-за собственной проворности упустил Наполеона. Когда же, наконец, догадался вернуться к Александрии, то обнаружил там эскадру. Бешенству адмирала не было предела, и так же буйствовали ветры, когда англичане налетели на врага. Их пушки, казалось, вовсе не знали промахов. Мари наблюдала за ходом сражения из своей каюты, где находилась под арестом. Морской бой выглядел страшно, но в то же время весьма увлекательно. И лишь когда первые корабли стали тонуть вместе с сотнями находившихся на них моряков, Мари отошла от окна. Несмотря на все пережитое, она не стала жестокой.

После выигранного сражения англичане попробовали высадить десант и захватить город. Однако на твердой земле французы дали жестокий отпор — пушки крепости били по кораблям, а десант сбили в море смелой вылазкой. Когда Нельсон убедился, что так просто город не взять и вывел эскадру из боя, оказалось, что девушки на корабле уже нет. Воспользовавшись суматохой, а еще больше своими способностями, она покинула флагманский корабль вместе с десантом.

Дальше Мари действовала, как всегда в подобных ситуациях: для начала выкрала подходящую одежду, чтобы не бросаться в глаза. А потом, постепенно осваиваясь в новом для себя мире, разузнала свежие новости. Наполеон, основные силы экспедиционного корпуса, а вместе с ними и Гаевский, ушли далеко на юг, к Каиру. Туда ходили караваны, тщательно охраняемые от мамелюков французскими войсками. К первому же из таких караванов Мари и пристала. Вот только никто, ни караванщики, ни солдаты, никогда ее не видели. Днем девушка шла рядом, или ехала на повозке, а ночью воровала еду и отдыхала, забравшись в укромный уголок.

Усталая, но заинтересованная путешествием по странной, необычной стране, она благополучно добралась до Каира. Здесь ей надо было как-нибудь образом разыскать Гаевского, и девушка отправилась в расположение французских войск. В первый день Антон ей на глаза так и не попался, и к вечеру Мари пошла на рынок. Если бы она воровала еду, то никто не смог бы ее заметить. Но Мари устала, и просто прогуливалась, одетая, как и все египтянки. Бедняжке просто не пришло в голову, что, несмотря на традиционную одежду и покрытую голову она сразу бросается в глаза. И тогда ее схватили за руку.

Отпусти мамелюк ее хоть на миг, второго шанса Мари ему не предоставила бы. Но верный приказу госпожи, воин доставил «колдунью» прямо к Бочетти, ни разу не разжав толстых пальцев. Прежде чем с ней разговаривать, Джина приказала заковать девушку в цепи. И без того с синяками на запястье, Мари оказалась в прочных и очень тесных оковах.

— Плачешь? — хмыкнула Бочетти, разглядывая пленницу. — Обидно, да? Больно? А взгляни-ка на мои руки!

И действительно, следы от ремней, которыми гренадеры скрутили ее в подземелье Сфинкса, выглядели внушительно. От испуга Мари перестала плакать и вопросительно посмотрела на Бочетти. Та усмехнулась в ответ.

— Нет, ты мне не нужна. По крайней мере, пока не нужна. Для начала я хочу получить назад одну вещицу, которая мне очень дорога. И хочу узнать, насколько ты дорога мсье Остужеву...

...Остужев тоже искал Мари, так же, как и его товарищи. Однако графине повезло первой. А к временному лагерю, который друзья устроили себе в пустыне, однажды утром прискакал мамелюк и передал короткое, но важное сообщение: если они хотят еще хоть раз увидеть Мари, то Джина готова расстаться с ней за Саламандру, а Льва Остужев может оставить себе. Как именно он доберется до Бонапарта, и что с ним сделает, значения для Бочетти не имело.

— Постой, а как мне поговорить с твоей Фатимой?! — побежал за мамелюком Остужев, но тот и не подумал остановиться.

Плюнув, Александр вернулся к друзьям в полной растерянности. Он понятия не имел, как теперь добраться до Бонапарта, окруженного всей армией, да еще и головорезами Колиньи.

— Она просто хочет натравить тебя на генерала, — сказал Байсаков. — Думает: «Кто бы кого не убил, а все равно я хоть немного, но отомстила!» Не ходи никуда. Надо найти, где эта Бочетти обосновалась, и отбить Мари. Если она вообще у нее.

— Я пойду искать! — вскочил Гаевский. — Переверну Каир, но найду ее! Не могла наша графиня далеко уехать.

— Все пойдем! — заспорил Иван, которому еще в Италии очень понравилась француженка. — Саша, ведь так?

— Погодите, — Остужев, приложив ладонь к глазам козырьком, всматривался в пески. — Еще кто-то идет к нам.

Это оказалась Дия. Когда девушку, почти терявшую сознание от обезвоживания, напоили и успокоили, она рассказала, как погибли последние члены суфийского ордена. Он не имел даже названия, потому что никто не должен был знать ни о суфиях, ни о том, что именно они охраняют. Даже сами стражи старались это забыть. Но вот теперь все они перебиты, а сокровище, которое они защищали, исчезло. Во время рассказа девушка иногда делала глазами знаки Остужеву, которых он сперва не понимал.

— Скажи лучше, Дия, а где может прятаться Бочетти? — спросил Антон сразу, как только девушка закончила. — Нам сейчас не до твоих сокровищ. У нас друг в плену.

— Есть три дома в Каире, где живут друзья Бочетти, — сказала Дия. — Я думаю, она где-то там. А теперь можно мне поговорить в палатке только с мсье Остужевым?

Только теперь он понял, что означали эти знаки. Извинившись перед товарищами, которым не терпелось бежать в Каир, Александр уединился с Дией. Она быстро достала маленькую коробочку, раскрыла ее и показала Остужеву лежавшую в ней серебристую фигурку Носорога.

— Так это и есть...

— «Предмет предметов», — договорила за него Дия. — Я никогда не знала, где он, и как выглядит. Но когда начался бой и все погибли, я одна оказалась в зале. Вот, Остужев, этот предмет. За него многие готовы отдать весь мир, но он не должен принадлежать людям. Мне некому его больше отдать, только тебе. Но умоляю, не трогай! Простым смертным нельзя трогать «Предмет предметов», он сильнее людей.

Остужев задумался. Надо во что бы то ни стало спасти Мари, и ради этого он готов был наплевать на все приказы Аракчеева и отдать Бочетти любые предметы. Но что заставит мстительную итальянку выполнить обещанное? В то же время за Носорога можно было попробовать что-то получить от Бонапарта — если не Льва, то хотя бы Саламандру, значения которой для генерала Александр тогда еще не понимал.

— Антон! — Остужев вышел из палатки. — Иди в Каир, ищи Мари. Но прежде передай записку для Наполеона, тебя ведь знают под разными именами. Напиши, что если он хочет получить то, что искал под Сфинксом, то пусть приходит один в Малую Пирамиду. Пусть также приведет для нас трех оседланных коней. Но пусть обязательно будет один, а то я уничтожу предмет.

Как именно можно уничтожить предметы, Александр понятия не имел, но надеялся, что и Бонапарт об этом не знает. Гаевский умчался в город, Иван стал собирать пожитки. Остужев вернулся в палатку, где терпеливо ждала его Дия, и открыл коробочку.

— Не надо! — испугалась девушка.

— Я уже имел дело с предметами! — успокоил ее Остужев. — Всего лишь подержу на ладони.

И он взял Носорога. Сперва Александр ощутил лишь знакомое уже легкое покалывание.

А потом он стал богом.

Это было непередаваемое ощущение, и позже много раз, пытаясь сам себе объяснить, что он чувствовал, Остужев не мог этого сделать. Просто потому, что в человеческих языках нет слов для описания этого ощущения. Весь мир существовал для него, а люди стали песчинками. Он посмотрел на Дию и увидел, как она сжалась, как упала на колени и ждет его приказа, надеется угадать даже невысказанное желание бога, чтобы броситься его исполнять. И это было приятно. Александр понял, что если сейчас выйдет из палатки, то и Байсаков станет таким же покорным, а если дойти до Каира, то все жители города и все французские солдаты склонятся перед ним. Краешек сознания, что еще контролировал Остужев-человек, закричал: нет! не делай этого, погибнешь ты, но погибнут и миллионы!

Мучительным усилием воли, со стоном Александр сумел выронить Носорога на песок.

Дия дрожала всем телом, и он обнял ее, чтобы успокоить. Но и сам теперь твердо понял: люди не должны обладать этой фигуркой. Пусть лучше Лев, пусть войны и кровь, но пусть люди останутся людьми, а не обращаются в покорный прах.

— Не плач, милая! — твердо сказал он. — Я больше никогда не прикоснусь к Носорогу.

— И не говори о нем никому! — попросила Дия сквозь слезы.

— Клянусь. Разве только тем, кто умнее и сильнее меня. Там, откуда я родом, далеко на севере. Сюда Носорог больше не вернется.

Отдавать Носорога генералу нельзя было ни в коем случае. С горечью понял Остужев, что даже жизнью Мари придется пожертвовать, если кто-то потребует этот предмет взамен. Поэтому о нем надо молчать, всегда. Он тщательно обмотал коробочку тряпками и спрятал на груди.

— Я буду охранять его, Дия, клянусь.

— И ты не отдашь его французу? — заплаканная Дия выглядела очень мило. — Нельзя, Остужев.

— Не отдам. Но попробую его обмануть.

***

Гаевский нашел Мари во втором из указанных Дией домов. Ее не слишком охраняли — все равно она в кандалах, соединенных цепью с вделанным в стену кольцом. Антон тихонько подполз к девушке и позвал.

— Ну, наконец-то! — в своей манере возмутилась девушка. — Я уж думала, никогда не придешь! Ты знаешь, что здесь Бочетти, и у нее Саламандра?

— Нет у нее уже Саламандры! — фыркнул Антон. — В том-то и беда, потому она и злая такая. А еще ее Бонапарт обманул, но это я тебе потом расскажу. Много в доме мамелюков?

— Человек двадцать, — прикинула Мари. — Так значит, Алекс Остужев здесь?

— Здесь, и с ним Иван Байсаков, если помнишь такого. Не волнуйся, мы тебя обязательно освободим, ты только будь наготове.

— Можешь считать, что я уже готова! — воскликнула девушка. — Никогда не была тебе так рада!

И, несмотря на опасность быть замеченным, Гаевский не удержался и поцеловал Мари. Это было только начало истории, которая привела к тому, что годы спустя они поженились. Потом Антону пришлось уйти, но на полпути к лагерю он встретил Дию.

— Куда ты идешь? — удивился Гаевский.

— Ты нашел Бочетти? У меня есть для нее сообщение.

Спустя несколько минут Дия уже стояла перед Бочетти и просила дать ей несколько динаров за то, что, может быть, покажется госпоже Фатиме интересным. Бочетти не хотела тратить время на незнакомую арабскую девчонку, но та сказала, что это имеет отношение к великому французскому генералу. Тогда Джина швырнула ей несколько динаров и услышала, что вечером Бонапарт встречается с каким-то европейцем, но не французом, у Малой Пирамиды. Дия получила еще денег и приказ молчать. Кружной дорогой она вернулась в лагерь, где у Остужева окончательно был готов план.

— Она обязательно нападет! — объяснял он Антону и Ивану. — Джина ненавидит Наполеона с такой силой, что гнев затмит ее разум. Она придет со своими мамелюками. А ты, Ваня, пойдешь к ней в дом и освободишь Мари. Порвешь цепи?

— Ради Мари-то? — вскинулся Байсаков. — Порву, конечно! Или разогну, если не порвутся...

— Я не знаю, придет ли Бонапарт на встречу, но это и не важно. Скоро сюда доберется Дюпон, он примет командование, и будет решать, как быть со Львом, — продолжал Остужев. — Все, что нам надо сделать — освободить Мари.

Но Бонапарт все же решился прийти. Конечно же, он был не один — в сотне шагов позади шел Колиньи и десять его лучших стрелков. Генерал действительно привел трех коней. Они с Остужевым встретились у входа в подземелье. От взгляда Александра не укрылось, как француз провел рукой по груди, проверяя, плотно ли Саламандра соприкасается с кожей.

— Вы теперь неуязвимы! — усмехнулся Александр.

— В отличие от вас, Остужев! — напомнил Бонапарт. — Игры в благородство закончились! Итак, «Предмет предметов». Покажите мне его!

— У меня его с собой нет. Но он дает большую власть. Скажите, Наполеон, а вы отдали бы за него Саламандру? Или хотя бы Льва?

— Я должен его видеть, я должен его попробовать... — уклончиво заметил генерал. — А знаете, что, Остужев? Нет у вас «Предмета предметов». Потому что если он существует, то делает человека богом. А такой предмет вы бы не отдали никому, вы бы воспользовались им сами. Ведь я прав?

— Да, — кивнул Александр, слыша уже топот копыт по песку. — Я бы его вам никогда не отдал. А еще у меня его нет. Я просто хотел, чтобы вы встретились с одной нашей общей знакомой!

Мамелюки вылетели из-за угла пирамиды точь-в-точь, как когда спасали Джину, только теперь она скакала впереди. Выругавшись, Бонапарт побежал к стрелкам Колиньи, уже занимавшим позицию. Остужев упал на песок, а когда всадники пронеслись мимо, первым запрыгнул на коня. Тут же из пирамиды выбежали Дия и Гаевский. Втроем они поскакали к городу и успели как раз вовремя: на дорогу выбежал необычайно довольный собой Байсаков, ведя за руку освобожденную Мари. Когда на Каир опустилась ночь, они были уже далеко.

Глава шестнадцатая. Лев уходит

1812 год

Пробившись обратно в подземелье, друзья, как могли, забаррикадировали вход в подклет, но надолго это помочь не могло. Рано или поздно французы найдут не только этот вход, но и все остальные, и выкурят из подземелья беглецов.

— Ничего, — успокаивал сам себя Байсаков. — Тут ходов много, долго можно держаться!

— Меньше, чем тебе кажется, — мрачно заметил Остужев. — Может, и не стоило нам соваться. А теперь Колиньи весь Кремль перевернет, но найдет дорогу к нам. Уже сейчас во все стороны скачут вестовые, ищут всех, кто хоть что-то знает о московском подземелье. Найдут, Ваня. Не для того Наполеон здесь, чтобы несолоно хлебавши уйти. Тем более что мы его всерьез задели.

— Если бы не Колиньи! — схватился за голову Гаевский. — Ведь уже рядом были, все бы успели сделать... В плен взяли бы Наполеона и сюда увели! Как же я ненавижу этого мерзавца.

— Вряд ли так же сильно, как я, Антон, — Остужев поднялся. — Посидите-ка здесь, друзья, перекусите. А мне надо прогуляться и подумать.

— Нашел место, где гулять... — проворчал Байсаков, доставая из мешка сало. — Ну, гуляй, только далеко не уходи, а чуть что — стреляй! Как вы живете с Мари, Антон? — спросил он у Гаевского, когда они остались вдвоем. — Вспоминаете Египет?

— Бывает, — кивнул Гаевский, принимая от приятеля сухарь. — Тебя часто вспоминаем. Зря ты как-то... Обижаешься, что ли. Так уж вышло, мы ведь с Мари дольше знакомы, чем с тобой. Но тебя она часто вспоминает. Особенно, как ты в Египте ее от Бочетти спасал. Пришел, говорит, двух часовых об стенку стукнул, а потом цепь порвал, и кандалы разогнул голыми руками.

— Было дело, — усмехнулся Иван. — Мне тогда казалось, что я ей нравлюсь. А поговорить не мог — французского не знал. Да я и сейчас не очень-то... Вот с Наполеоном закончим воевать — тоже остепенюсь.

Пока тек их неспешный разговор, Остужев уходил все дальше. Темные переходы, капающая сверху вода, неожиданные следы стоянки каких-то людей... Здесь бывали люди, но недолго — неподходящее место, чтобы тут жить, разве что от кого-то скрываться. Он искал подходящее место. Как бы там ни было, Носорога Бонапарт не получит. Александр обещал это Дие, и не только ей.

В одном месте старая кладка дала трещину. Остужев сунул руку внутрь, почувствовал уходящую вниз пустоту. Там, за кирпичами, предмет может лежать долго. Может быть, даже дольше, чем пролежал бы он в озере Байкал, где есть и течения, и любопытные рыбы. А может быть, и нет, озеро было бы надежнее. Александр только теперь понял, что не хочет отдавать Носорога даже графу Аракчееву, которому всецело доверял. Люди не должны владеть этим предметом. Он развязал узелок, который носил на груди, достал черную коробочку и осторожно открыл. Носорог, решительный и беспощадный, чуть сверкнул серебряным светом.

— Прощай, — уверенно сказал Остужев. — Мы с тобой больше никогда не увидимся.

Он закрыл коробочку, снова сунул руку в трещину и разжал пальцы. Чуть слышный звук сообщил, что предмет теперь покоится за кирпичами, и найти его будет более чем сложно. Кутузов лишил Наполеона резервов, провианта, коней — армии не продержаться в Москве достаточное время для того, чтобы перебрать здесь все, камень по камню. Тогда Александр пошел назад, чувствуя давно забытую легкость.

Друзей он застал с оружием в руках. Со стороны хода, ведшего к Кремлю, доносились глухие удары.

— Ишь, ломятся! — хмыкнул Иван. — Может, пойдем куда подальше? Вылезем на Кузнецком, только нас и поминай.

— Меня подождите!

Прямо перед ними, будто из воздуха, возникла Мари. Она вся просто сияла от гордости, показывая товарищам Саламандру. Антон кинулся обнимать жену, а Иван и Александр рассмотрели фигурку.

— Неуязвимость... — задумался Остужев.

— И что же? — Байсаков посмотрел на него подозрительно. — Задумал что-то? Лучше бы сбежать, Саша, пока и Ящерку не отобрали, и то, что у тебя за пазухой.

— А за пазухой у меня уже ничего нет! — Александр довольно похлопал себя по груди. — Забудь навсегда! Но и бежать нам особо некуда. Надоело мне бегать, а тут — такой подарок от Мари! Кстати, а ты как сюда попала?

— Пошла бродить, и нашла еще один ход сюда. Жаль, что я раньше не подумала в подвалы спускаться, тут ходов, наверное, много! — сказала Мари. — Но я решила, что теперь с вами буду. Надоело в Кремле от Колиньи прятаться.

— Новый план! — прервал ее Остужев. — Пока не сломали нашу баррикаду окончательно, все поднимайтесь наверх с Мари, затаитесь там и будьте готовы действовать! Зачем нам бегать? Пора еще раз атаковать, и как раз теперь Бонапарт этого совсем не ждет. Отдайте мне Саламандру, и идите.

— А ты как же? — уперся Байсаков. — Нет, уж давай-ка вместе тогда!

— Саламандры на двоих не хватит, Ваня! Бегите скорей!

До Байсакова что-то дошло, но быстрее соображающие Гаевский и Мари уже тянули его за собой. После их ухода прошло несколько томительных минут, и далекий грохот сообщил Остужеву, что французы вошли в подземелье. Тогда он проверил оружие, сунул Саламандру под язык и пошел в неравный бой.

Сражение могло бы продолжаться долго — в состоянии “бойца” Александр просто разбрасывал гвардейцев, не слишком обращая внимание на легкие раны. Да и раны, будто сразу начинали затягиваться. Но когда продвижение солдат вперед замедлилось, на сцене появился Колиньи. Они сошлись на саблях, и искры, летевшие от клинков, освещали тоннель ярче факелов. Как только это было возможно, гвардейцы стреляли или пытались достать Остужева штыками. И все же убить себя он позволил именно Колиньи, который пронзил ему сердце шпагой.

«Так вот как эт-то...» — успело промелькнуть в голове у Александра и свет померк.

— Ну, вот и все! — Колиньи отшвырнул оружие, нагнулся над трупом и разорвал на нем мундир. — Проклятье! Значит, кто-то из его приятелей унес! Обыскать подземелье, каждый уголок! Составить карты, отметить все выходы на поверхность!

Он и сам понимал, что это работа не на один день, и даже не на одну неделю. А Император требовал результатов каждый день — армия таяла, и недалеко уже было то время, когда удерживать Москву было бы некем, даже имея Льва. Удивительным образом, оставшись без Саламандры, Наполеон был просто в бешенстве. Она служила ему четырнадцать лет, и о вспышках гнева все давно забыли. Но теперь они возвращались. Хуже всего было то, что Бонапарт подозревал Колиньи в краже, а тот и оправдаться не мог — живых в комнате было только двое.

— Отнесите труп наверх! — приказал он, закончив обыск тела Александра. — Я буду сопровождать. На него должен посмотреть лично Император.

Колиньи чувствовал себя как старый, ни на что не годный, но по-прежнему преданный пес. Ему было обидно, что он, видимо, потерял хватку. Так долго гонялся за Остужевым — и вот он, мертвый, но без таинственного предмета. Прозевал Саламандру, хотя был рядом и своими глазами видел, как упала отрубленная кисть Бочетти, все еще сжимавшая фигурку. И теперь старый пес нес хозяину не добычу, а просто труп. Чтобы хоть что-то принести.

— Нет предмета?! — Наполеон даже подпрыгнул, и Колиньи на миг показалось, что он сейчас ударит его по лицу. — А где предмет, Жерар?!

— Наверное, у Байсакова или того, второго.

— Вот как? А может быть, он у вас, Колиньи? — Бонапарт нетерпеливо прошелся по комнате ругаясь, на чем свет стоит. — Сперва Саламандра, теперь это — и всегда вы рядом! Как это понимать? Вы больше не служите мне?

— Мой Император! — взмолился Колиньи. — Клянусь, с той минуты Египетского похода я ни разу даже в мыслях вас не предал!

— Покажите мне тело! — потребовал Наполеон. — Немедленно. Вы хорошо его обыскали?! Вы смотрели в обуви, в карманах... Искать надо везде!

Подпрыгивая от нетерпения, Император подбежал к телу когда-то друга, а потом врага. Остужев уже начал приходить в себя, но пока лежал, не двигаясь, и старался не выдать себя дыханием. Он чувствовал, как руки Бонапарта нетерпеливо обыскивают его. Александру показалось, что руки дрожат.

— Надо искать... Что они на меня смотрят?! — вдруг закричал Император. — Пусть уйдут все, кроме Колиньи! Так, загляните ему в рот.

И вот тут Остужев не удержался. Он открыл глаза, а потом высунул язык и показал Императору Франции лежащую на нем Саламандру. От неожиданности Наполеон отскочил, оступился и повалился на паркет. Колиньи среагировал быстрее, но Александр перехватил его руку и бросил итальянца через себя.

— Пора!! — закричал он, надеясь, что друзья рядом и поддержат его.

Ответом ему стали мгновенно прозвучавшие выстрелы за дверью. Гаевский и Байсаков не подвели товарища и отсекли охрану от Императора. Теперь следовало действовать быстро. Удар ногой снова отбросил Колиньи, и Остужев смог дотянуться до скальпеля, лежавшего на столе. Хоть какое-то оружие.

Бонапарт, придя в себя, обрел хладнокровие и выстрелил в Александра из пистолета, но действовал слишком медленно, чтобы попасть в разбуженного зверя. Остужев легко уклонился, снова нанес несколько ударов Колиньи и подпер столом дверь. Итальянец действовал не так уверенно, как прежде — он был ошеломлен неожиданной переменой, и поэтому опаздывал. Воспользовавшись этим, его противник нанес Колиньи несколько ран скальпелем, а затем и вовсе завладел его шпагой. Осознав свое поражение, Колиньи сделал то, чего Остужев никак не мог от него ожидать. Он вдруг сорвал с шеи шнурок с фигуркой Леопарда и бросил его через комнату Наполеону.

— Спасайте себя, мой Император!

Бонапарт ловко поймал щедрый подарок и быстро повесил Леопарда на шею. Теперь несколько обескуражен, оказался Остужев. Меньше всего он ожидал, что придется схватиться в рукопашную с этим невысоким, рано располневшим человеком. Между тем Наполеон обнажил саблю.

— Вы готовы драться? — спросил Остужев, скорее просто, чтобы прийти в себя. — Прежде я вас не видел за этим занятием.

— Что ж, посмотрите! — Бонапарт явно был готов дорого продать свою жизнь. — За чем бы вы не пришли, вам не уйти живым! Вам и вашим друзьям! Даже если я умру, то и вы все тоже!

— Может быть, иногда дело того стоит? — Остужев сделал первый выпад и был удивлен легкостью, с которой Наполеон его отбил. — Вы упражнялись?

— Наконец-то догадался! — рассмеялся Наполеон. — Да, любезный Колиньи владел Леопардом только с моего разрешения!

Бой становился ожесточеннее. И все же Александр, пользуясь преимуществом в росте и длине рук, теснил противника. Однако не дремал и Колиньи, о котором они почти забыли. Обливаясь кровью, он с трудом встал на ноги и, навалившись на стол, отодвинул его от двери. Высунувшись в коридор, он закричал:

— На помощь! Император в опасности, гвардейцы! На помощь Императору!

Но вместо гвардейцев в дверь вломился Байсаков и одним ударом заставил Колиньи замолчать. Следом вбежала Мари, ее прикрывал отстреливающийся из пистолетов Гаевский. Увидев, что происходит, Наполеон подбежал к окну и выпрыгнул во двор, попытавшись скрыться бегством. Остужев спрыгнул следом, зарубил кинувшегося ему наперерез артиллериста и вдруг увидел снаряженные ядра. Рядом дымил фитиль. Недолго думая, он схватил одно ядро и с фитилем в руке пошел за Наполеоном.

Император наугад бросился в одну из дверей и сам себя загнал в угол — из комнаты не было другого выхода. Он попробовал вернуться, но в дверях уже оказался Остужев с ядром в одной руке и саблей в другой.

— А вот теперь, милый мой Бонапарт, пора решить главный наш вопрос! — с улыбкой сказал Александр. — Выбирайте: будем мы с вами жить, или вместе умрем? Предупреждаю, моя жизнь цены не имеет. Во что оцените свою?

— И вы это сделаете? — Наполеон покосился на дымящийся фитиль. — Глупо, Остужев. Играть надо до конца. А от конца нам и так не сбежать, верно? Впрочем, у вас есть Саламандра... Как думаете, ее обладатель бессмертен?

— Не заговаривайте мне зубы! Прикажите прекратить стрельбу и оставить моих друзей в покое. Это наше с вами дело.

Бонапарт, стараясь не выдать лицом гнев и унижение, отдал необходимый приказ.

— А теперь пойдемте со мной к входу в подземелье. И пусть все ваши люди поднимутся наверх, и люди Колиньи тоже.

— Это слишком унизительно, Остужев, не испытывайте моего терпения, — сквозь зубы проговорил Бонапарт. — Всему есть предел.

— Вы хотите сохранить свою жизнь, чтобы продолжить игру? Вот и мы хотим сохранить свои, — пояснил Александр. — Хотя если вы передумаете, я подожгу запал этого ядра в любой момент.

Бонапарт пошел и на эти условия. Пока Гаевский, Байсаков и Мари проверяли, все ли ушли из подземелья, Остужев и Бонапарт стояли в подвале друг против друга.

— Теперь все? — глядя в сторону, спросил Наполеон. — Уходите. Я не буду вас преследовать сегодня, обещаю. Завтра все начнется снова.

— Это не все, — покачал головой Остужев. — Я пришел за Львом, и без него не уйду.

— Вы с ума сошли?! — вскинулся Бонапарт, но по глазам Александра понял, что тот не шутит. — Зачем вам Лев, Остужев? Возьмите лучше Леопарда или Кролика, или обоих.

— Мне не нужен Леопард, вы же знаете. Отдайте Льва, Бонапарт, и я приму его с уважением, не стану трогать остальные ваши предметы. Отдайте только Льва и Пчелу.

Бонапарт непроизвольно схватился за грудь. Потеря Льва была чудовищной потерей. Но без Пчелы Наполеон просто перестал бы быть собой. Это Пчела провела его через все испытания, Пчела сделала его Императором. Расстаться с ней он не мог физически.

— Нет, мсье Остужев, Пчелой вы подавитесь. Берите Льва и убирайтесь, я до вас еще доберусь, и до Льва тоже. Но если вам нужна Пчела, взрывайте ядро и сдохните вместе с вашими друзьями на штыках моих гренадеров.

— Грубо, но я вам верю. Хорошо, только Лев.

Наполеон сорвал с себя шнурок со Львом и швырнул его под ноги русскому.

— Запомните, Остужев, не Лев делает человека львом! Вам никогда не вести за собой армии! Вы не способны даже понять, что...

Александр не стал его слушать. Он подобрал Льва и побежал по узкому проходу подземелья, на ходу поджигая запал ядра. Спустя минуту он бросил его себе за спину, сворачивая в боковой ход. Страшный грохот сообщил ему о том, что свод обрушен и преследователи отрезаны от него, и ожидавших его впереди друзей.

Глава семнадцатая. Самая короткая

1798 год

Байсаков ехал на коне один, и был этим крайне недоволен. Ему бы хотелось, как Гаевскому, посадить впереди себя Мари. От этого он постоянно задирал Антона, а тот метко язвил в ответ. Мари хохотала, требовала перевода, снова хохотала и защищала Ивана. Сзади ехал Александр, и тоже не один. Загадочная девушка Дия тихо рассказывала ему грустную историю ордена суфиев, кончившуюся предательством.

В ожидании прибытия Дюпона они решили переместиться севернее и западнее Каира. Здесь было спокойно и безлюдно. Вечером, уже собираясь развести костер, Дия вдруг вскрикнула. Все обернулись в том направлении, в котором смотрела девушка, и увидели далекую одинокую фигуру. Гаевский и Байсаков вскочили на коней и скоро привезли к костру того самого Азиза, который когда-то ругался на них и грозил палкой. Старик едва дышал.

— Дедушка Азиз! — расплакалась Дия. — У нас нет для вас ни чая, ни кофе!

— Ерунда! — как всегда хрипло, но теперь очень тихо сказал Азиз. — Скажи мне, внучка, другое...

И она сказала ему, в самое ухо. Азиз долго смотрел Остужеву в глаза, а потом попросил поговорить с ним ночью, когда все лягут спать. Александр, конечно, согласился, и они говорили долго. О силе Носорога, о бедах, которые он несет своему обладателю и миллионам людей вокруг. Потом, когда старик понял, что Остужев не собирается становиться живым богом, он немного успокоился и разговор перешел на сущность предметов вообще. Азиз считал, что все волшебные фигурки — зло. Остужев вспомнил позицию по этому вопросу Дюпона, который скоро должен был прибыть в Египет, и который считал примерно так же. Азиз вздохнул и сказал:

— Искандер, ты не должен ждать Дюпона. Он хороший человек, но окружают его люди разные. А люди теперь твои враги, потому что одна только мысль о Носороге может сделать хорошего человека плохим, а плохого — безумным. Ты взял на себя очень тяжелый груз.

— Что же мне делать? Кому верить?

— Никому не верь, если дело касается Носорога. Он самый злой, самый плохой предмет.

— Надо его спрятать? — спросил Остужев. — Куда-нибудь закопать?

— Его найдут, — убежденно ответил Азиз. — Носорога кидали в океан, но волны выносили его на берег. Его закапывали в землю, но земля трескалась и выбрасывала его вон из себя. Его невозможно уничтожить, невозможно спрятать. Его можно только хранить.

— И как долго?

— Так долго, как сможешь выдержать. А тогда... Тогда спрячь. Только если уж прятать, то так, как прятали мы — не в воде, не в земле, а под землей. У нас он лежал долго и не делал бед. Может быть, ты найдешь и другое такое место. Но сначала скройся. Пусть никто даже не подозревает, что у тебя есть. Так лучше всего. Но тебя будут искать, всегда.

К ним вышла Дия, села рядом со стариком, и гладила его по руке почти до рассвета. Но до рассвета Азиз не дожил. Они похоронили его в песке. Потом Остужев тихо сложил вещи в мешок и сел на прощание рядом с Дией.

— Куда ты пойдешь?

— На север, а потом на восток. Там есть удивительная земля Сибирь. Зимой там бывает снега больше, чем в Сахаре песка. — Он немного помедлил, и неожиданно для самого себя спросил: — Поедешь со мной туда?

— Да! — крикнула Дия раньше, чем он закончил вопрос.

— Тише, ребят разбудишь! — погрозил он ей пальцем. — А прощаться нам ни к чему.

И песок замел следы копыт его коня на долгие четырнадцать лет.

Эпилог

1812 год

Армия таяла. Она таяла, когда шла к Москве — солдаты гибли в боях и от болезней, самые счастливые уезжали на родину залечивать раны. Она таяла в Москве, когда каждое утро находили новые трупы захватчиков. Но по настоящему армия начала таять на пути от Москвы к границе.

— Что происходит, Мюрат? — мрачно спросил он как-то у начальника кавалерии. — Почему они бросают пушки?

— Солдаты! — пожал плечами жизнерадостный Мюрат. — Они всегда так. Чуть голодно, чуть холодно, сразу думают: а зачем мы еще эту пушку тащим? Вот сломает коняга ноги, так и поедим, и пушку тащить не надо. Не на своем же горбу? Вот так подумают, подумают, а потом коняга ломает ногу. И дальше идут сытые, налегке.

— Это не мои солдаты, Мюрат. Мои солдаты не бросают оружие. — Наполеон кутался в зимний плащ, но холод шел изнутри. Он знал ответ, но все равно спрашивал Мюрата: — Я буду собирать новую армию, и в следующем году начну новую кампанию против России. Но этих солдат я не возьму. Смотри, они и ружья бросали!

— Солдаты! — Мюрат отворачивался, чтобы Император не видел его улыбки, пусть и невеселой. — Они всегда так. Ни пуль, ни пороха нет, и зачем я тогда тащу это ружье? Скажу, что его разбило осколком шрапнели, и пойду дальше налегке.

— Это не мои солдаты.

Лев оставил его, и теперь Наполеон иногда спрашивал себя ночью: правильный ли он сделал выбор? Может быть, стоило отдать Пчелу? Впрочем, Остужев не давал ему выбора, он требовал Льва... Мысли Бонапарта путались, и тогда он прижимал Пчелу к груди. И доброе, трудолюбивое насекомое гудело, что все правильно. Пока есть порядок в голове, достичь можно всего. Надо только успокоиться, и мысли снова станут четкими и ясными. Тогда Наполеон соберет новую армию и отомстит. Он вернет Льва! Ведь существует древнее пророчество, согласно которому обладатель Пчелы должен получить Льва, Саламандру и «Предмет предметов», чтобы стать живым богом и править вечно...

Бонапарт просыпался в холодном поту и подолгу смотрел на карту. Он видел, как отступление превращается в бегство, а бегство в разгром. И пока он смотрел на карту, Пчела все так же уютно и размеренно гудела ему то, что легко было просчитать. Ему не собрать новой армии. Союзники отвернутся. Присоединенные к Франции земли взбунтуются. Русские, немецкие, австрийские и, конечно же, британские сапоги будут топтать землю страны, которая стала больше чем его родиной — стала его Империей! Ничего уже не удержать. И тогда он снимал Пчелу с шеи и швырял на карту. Без нее в такие моменты было легче.

Вспоминался Египет. Тоже чужая страна, тоже ненависть населения, только вместо снега — песок. Там армия тоже потерпела поражение. Но не проиграл Наполеон, потому что не проиграл Лев. Покидая армию и зная, как нелегко придется в Египте французам без связи с родиной и без непобедимого генерала, Бонапарт уже не испытывал ни малейших угрызений совести. Где-то там, пожалуй, она и осталась, в подземелье Сфинкса, куда Джина Бочетти принесла любимому Саламандру.

Вернувшись во Францию, чудом проскочив в тумане мимо английской эскадры, он строил Империю. Республика, революция — все это окончательно стало для него пустым звуком. И Пчела подсказывала, что страна должна подчиняться единоначалию, как правильно устроенная армия. Но было и другое. Он вспоминал слова Имада, и хотя тот оказался предателем, не мог забыть этих слов: живой бог. Поэтому разгонялся конвент. Была устранена Директория. Бонапарт был Императором, но этого казалось мало. Четырнадцать лет Колиньи искал для него тот, загадочный, несбыточный «Предмет предметов»... И не нашел. Теперь Наполеон винил во всем авантюриста итальянца. Ведь Колиньи прямо говорил: предмет находится у Остужева, потому и пропадал он столько лет в Сибири. Но где этот предмет? Не мог же Остужев добровольно с ним расстаться? Никто, верил Бонапарт, никто не может отказаться стать живым богом и править безгранично! Ах, если бы только его, Императора, не подвел тот, кому он больше всех доверял!

А далеко сзади, верхом на отощавшем коне, трясся несчастный Колиньи. Его окружали последние из его людей, озлобленные на предводителя. Больше, чем наседающие отовсюду казаки, их беспокоило, не сбежит ли чертов мошенник, который обещал им заплатить по возвращении во Францию. И Колиньи прекрасно знал, что денег на расплату у него нет, а от Императора он ничего не получит. Знал, но уже не боялся — он всего лишь мечтал попасть в теплые, добрые края.

Он был несчастен. Трудно жилось без Леопарда, но куда труднее ему было без своего Императора. Наполеон оставил его, не поблагодарив за службу. Старого пса выставили на улицу, и ему хотелось выть. Но под этим воем, незаметно, уже вызревали и другие желания. Добраться бы до Франции, а там... Может быть, поговорить с прежними хозяевами? Возможно, они еще могут его простить, если, конечно, он окажется хоть чем-то полезен. До подлинной ненависти к Бонапарту Колиньи следовало еще долго дозревать, трясясь на тощей лошадке по бескрайним просторам России.

Но, еще не добравшись до границы, он уже жалел, что отрубил голову Джине Бочетти. Сам не мог объяснить, почему, но раскаивался в этом поступке. И те, кто ехали рядом, часто слышали от него вдруг, ни с того ни с сего: «Бедная, бедная Джина». Вспоминались их веселые деньки, когда казалось, что молоденькая итальяночка не просто его наемница, и даже не только любовница, а еще и друг. Так могло бы и продолжаться, если бы не Бонапарт.

И новые ростки ненависти появлялись в его душе, крепли, пускали корни все глубже.

***

После того, как французская армия покинула Москву, начиная свой гибельный путь, Остужев с товарищами отправился в ставку главнокомандующего. На этот раз у Кутузова нашлось для них достаточно времени. Он выслушал все, похвалил, и с удовольствием принял фигурку Льва.

— Вот теперь он у меня попляшет, прохвост! — Кутузов рассмеялся, как ребенок, а потом погрустнел. — Мне бы тебя под Аустерлицем, — сказал он Льву. — Да и у Бородино... Сколько бы жизней спасли! Кстати, Саша, я о тебе давно справку навести пытался — как жил, что делал. Вот и донесение мне пришло. Во-первых, жена твоя Дия жива-здорова, а во-вторых, родила тебе третье дитя, дочку. Как назовешь?

— Мари?.. — неуверенно произнес не готовый к вопросу Остужев. — Мария. Но у меня же еще Саламандра есть! А с ней что делать?

— Не знаю, — Кутузов пожал плечами. — Аракчееву отдай, они там, в столице разберутся, а мое дело маленькое — супостата гнать.

— И молчал про жену, про детей... — заворчал Байсаков. — Да что ж ты за человек такой?

— Дия! — засмеялся Гаевский. — А я все думал: ну ладно, сбежал. Но зачем девчонка-то ему понадобилась?

«Что же он не спрашивает? — думал Остужев, глядя на Кутузова и отхлебывая из солдатской кружки крепкий чай. — Я ведь предлагал тебе Носорога, так спроси: что с ним, куда я его дел, или до сих пор с собой таскаю? Ведь за таким предметом всегда присматривать надо!»

Когда чаепитие окончилось и все распрощались, Остужев на минуту задержался.

— Михайло Илларионович, а что делать с... «Предметом предметов»?

— Не знаю такого, и знать не желаю! — отчеканил главнокомандующий. — Нет его.

— А граф Аракчеев?

— То же самое скажет! — Кутузов ненадолго смягчился. — Саша, у каждого свой крест. Как тебя Бог поступить надоумил, так и хорошо. А знать никому ничего не надо.

Выйдя и вместе с друзьями двигаясь к месту постоя, Остужев вспомнил жалкого, сразу постаревшего Колиньи. Когда почти все французы уже ушли, итальянец все еще пытался заложить заряд под храм Василия Блаженного и взорвать его. То ли пытался попасть в подземелье, то ли просто мстил Москве. Отец Григорий попросил помощи, и взрыва удалось избежать. Остужев мог убить Колиньи, и убить легко — Император не вернул ему Леопарда. Но глядя на его трясущиеся руки и потухший взгляд, Александр просто не решился. Враг был наказан больше, чем смертью — проигрышем и жалкой жизнью.

Завтра им предстояла дорога в Санкт-Петербург, долгий разговор с дотошным Аракчеевым, а потом новые задания. Потому что есть войны, которые не кончаются никогда.

ИГОРЬ ПРОНИН

Родился и живет в Москве, образование экономическое. Больше десяти лет работал в «банковской сфере», пока не заскучал, и с тех пор писатель. Издал (чаще под псевдонимами) более двадцати романов, не считая повестей и рассказов в сборниках. Предпочитает сочинять фантастику, в ней и стал лауреатом нескольких премий. Печатался в таких сериях, как «Ведун», «Сталкер» (А. Степанов). Новеллизировал сценарий кинофильма «Черная молния», работал над телепроектами. Автор серии «Пираты» проекта «Этногенез».

Собирается так и продолжать.

АВТОР О «НАПОЛЕОНЕ 2»

Вы написали книгу в том числе о войне 1812 года. Специально старались к юбилею?

Юбилей, как всегда, подкрался незаметно! Я почему-то совсем упустил его из виду, собираясь писать о Египетском походе. Спасибо — напомнили. Пришлось многое изменить в изначальном замысле, но сама идея мне понравилась. Надеюсь, книга стала динамичнее оттого, что рассказывает о двух войнах. И они действительно во многом похожи — именно в этих двух кампаниях Наполеон покидал привычную для него «цивилизованную Европу», пропитанную идеями Французской Революции. Пожалуй, сюда еще можно отнести Испанию со вспыхнувшей там герильей, но она лично для Наполеона имела мало значения. А вот Египет должен был бы научить: есть места, где тебе не рад никто, и земля будет всегда гореть под ногами.

Увы, урок отчего-то не был выучен, и четырнадцать лет спустя уже не генерал, а император пришел в Россию, чтобы увенчать свою героическую жизнь печальным финалом. Но праздновать мы будем, конечно, не это, а действительно героическую победу нашего народа, для чего потребовалось полное единение, — неспроста эта война Отечественная.

Это ваша вторая книга о Наполеоне Бонапарте, в рамках проекта «Этногенез». Для работы над первой книгой вы обращались к исследованиям Стендаля и Тарле. Какие источники помогли вам на этот раз — для понимания личности Наполеона периода военных кампаний?

Источники были те же самые, ведь писать о Наполеоне и не писать о Русской кампании просто невозможно. Да и египетская авантюра, назовем ее так, до сих пор предмет спора историков. Но тогда Наполеон был всего лишь генералом, и получил задание от Директории, с которым справлялся блестяще, но его подвел флот — можно смотреть на это с такой точки зрения.

Но личность его... В Египте, на мой взгляд, он ожесточился. Во время отступления из Сирии в армии началась эпидемия. Безнадежно больных не имело смысла везти с собой. Но оставить их туркам означало обречь больных на мучительную смерть и поругание. Наполеон предложил врачу отравить их. Характерный, как мне кажется, эпизод — холодный здравый смысл подсказывает самый простой выход.

В Наполеоне будто все меньше оставалось человеческого, год за годом. И, как ни странно, человеческие качества стали возвращаться к нему уже в самом конце, на острове Святой Елены. Там он много гулял, с удовольствием принимал редких гостей, шутил с дочкой губернатора. Удивительный человек с удивительной судьбой, и понять его личность непросто. И все же нужно помнить: при всей обаятельности Наполеона как исторического персонажа, этот человек несет ответственность за гибель множества людей, и не в последнюю очередь в России.

В романе значительное место уделяется батальным сценам, от обширных сражений армий до перестрелок и погонь отдельных персонажей. Именно поэтому, оттесняя миролюбивых Пчелу и Кролика, на передний план выходят «агрессивные» предметы — Лев, Леопард и, наконец, загадочный «Предмет предметов»?

Пчела работает всегда, день и ночь, без выходных. Именно она дает силу и энергию Наполеону, и именно поэтому он скорее согласен расстаться со Львом, чем с Пчелой. Она не миролюбива, она — строитель. Может строить мирное государство, а может построить самую совершенную военную машину своего времени. Что касается Льва и Леопарда, то эти представители семейства кошачьих имеют разный масштаб: Лев громит чужие армии, а Леопард ломает кости конкретному врагу. Конечно, в военное время хорошо бы иметь под рукой обоих, в чем Наполеон и преуспел на какое-то время. А «Предмет предметов»... Может быть, персонажи романа его несколько переоценивают? Не знаю. Но одобряю поступок Остужева — есть вещи слишком серьезные, чтобы доверять их людям. Шутка. Может быть.

Наполеон без особых колебаний принимает условия игры — не останавливается ни перед чем в стремлении стать богом. На страницах романа в качестве морального противовеса «наполеоновским устремлениям» выступает русский офицер Остужев — не поддающийся соблазну возвыситься над миром и людьми. Что это — типичная русская черта, особенность традиционного воспитания и мировосприятия, или нечто личное?

Человек он хороший. Воспитан в дворянском духе того времени, не испорчен ни деньгами, ни славой, ни успехами... Немного идеалист, хотя с возрастом этот недостаток частично преодолел. Но самое главное — он не честолюбив. Может быть, даже слишком не честолюбив. Таких людей у нас много, но в мирное время они не слишком заметны. Только война, угроза для родины заставляет их оторваться от привычных занятий. Когда Остужев осознал, что мирного времени нет, что война за предметы идет всегда, он уже не мог оставаться в стороне. А когда от него потребовалось отказаться ото всего ради спокойствия других, он не колеблясь пошел на эту жертву — это и есть главная черта Остужева: готовность к самопожертвованию ради других.

О войне 1812 года написано и сказано немало. Кратко, по-вашему: в чем причина неожиданного краха наполеоновской кампании в России?

Как в чем? Остужев отобрал у Бонапарта Льва! Но если на минуту выйти из Вселенной «Этногенеза» и посмотреть с историко-аналитической точки зрения, то ничего неожиданного в крахе нет. Неожиданно поведение Наполеона, который в Витебске (реальный факт) швырнул саблю на карту и сказал, что кампания 1812-го года окончена. Поступи он так, все было бы куда сложнее и опаснее для России — коммуникации не вытянуты, склады наполнены, противник потерял значительную часть территории... А самое главное, Наполеон мог подтолкнуть к нападению Турцию и Швецию, совсем недавно проигравших войны России. Но отчего-то он вдруг решил продолжить войну. Не учел наших масштабов, может быть? Но это странно для такого расчетливого человека. Скорее не учел менталитет. И менталитет крепостных крестьян, которые пошли в партизаны не ради господ, а ради свободы родины, и менталитет царя, который на предложение переговоров ответил, что будет воевать и за Уралом.

После победы над французскими захватчиками у русских появились, в качестве трофеев, такие мощные предметы, как Лев и Саламандра. Казалось бы, Россию ждет череда успешных военных кампаний...

Казалось бы... Но не всегда все идет так, как хочется. Наш прекрасный военачальник князь Голенищев-Кутузов, как известно, прожил не так уж много после победы над французами. Как знать, что случилось со Львом? Разве что почитать продолжение серии «Наполеон». Что до Саламандры, то она к военным успехам отношения не имеет, и как с ней поступил граф Аракчеев, пока неизвестно.

Есть ли у русской троицы героев (Остужев, Гаевский, Байсаков) прототипы из жизни? К кому из этих персонажей вы, как автор, испытываете наибольшую симпатию? Каким вам видится их будущее?

Все персонажи собирательные, а кто мне более симпатичен, затрудняюсь сказать. Мне нравится Байсаков, но в своем неприятии всего западного он иногда становится смешон. В то же время Гаевский, проникнувшийся идеями Просвещения, порой слишком критичен к России, но в то же время остается славным малым и настоящим патриотом. Их будущее видится мне... Небезмятежным. Будут бури, будут трудности и будет все висеть на волоске, но если они останутся друзьями, то все у них будет хорошо. Чего желаю и нам всем!